Вернуться   Форум Гей пиратов | Gay pirates forum > Общение / Communication > Гей рассказы / Gay stories

Гей рассказы / Gay stories Гей литература. Gay literature.

+ Ответ
 
Опции темы
  #8  
Старый 24.01.2010, 08:55
Дан вне форума Дан

Доверенный - Trusted


Russian Federation
Gay pirates Гей пираты
Регистрация: 21.12.2009
Сообщений: 900

Total 'Thanks' Received by This User = 0 за это сообщение
1,472 всего

Репутация: 2029


По умолчанию

Август Мы знали друг друга не очень давно - месяцев, может быть, шесть, хотя и жили в одном подъезде довольно долго - года три. Мы редко встречались друг с другом, поэтому даже и не сильно друг другом интересовались. Пару раз ездили в лифте - в общем, ничего особенного. До тех пор, пока мы не решили протянуть сеть. Тогда-то нас и познакомил ещё один наш сосед, знающий нас обоих. Я узнал, что его зовут "Август" и ему 17 лет. Ростом примерно 182, он был сантиметров на 7 выше меня. Фигура стройная, неплохо подкачанная - он занимается плаванием уже несколько лет, и это придало его фигуре очень сексуальный вид. В целом он был очень симпатичный парень, с красивым лицом. Мы очень быстро нашли общий язык, и уже меньше чем через месяц начали проводить друг с другом целые дни. Чем ближе мы общались, тем сильнее я хотел его: но знал, что он - натурал, интересуется только девушками, и все мои попытки хоть как-то соблазнить его были обречены на провал. Потом, ещё через пару месяцев, когда наши отношения стали уже очень тесными, и мы стали хорошими друзьями, я всё-таки решил продолжить начатое дело. Каждый вечер я заходил всё дальше и дальше: сначала просто обнимал его, что он постоянно мне запрещал, но потом, как-то раз, разрешил, и с тех пор обнимать его стало можно везде и всюду. Потом, опускаясь всё ниже и ниже, начал постепенно добираться до члена. И вот, несколько недель назад, его конец полностью оказался в моей власти. Я мог положить на него руку, потрогать его, поиграть с ним через шорты, довести до эрекции и немного подрочить. После этого Август вырывался из моих объятий, но так было лишь до вчерашнего дня. Вчера всё было по-другому. Мы купили пива, сели на диван в моей комнате и пили за всё подряд. Я, как обычно, сначала обнял его, потом спустился ниже, к члену. Он сказал, что ему теперь всё равно, и я могу делать всё, что хочу. Тогда я, как обычно, играя пальцами с членом, довольно быстро довёл его до нужного состояния - для 17-и летнего парня член был совсем неплох: сантиметров 16 в длину и около 4 в толщину, слегка искривлённый налево, упругий, покрытый мягкой кожей. Я взял его рукой, а другой потянулся к яйцам. Они у него были большие и упругие. Сделав несколько движений вверх-вниз по промежности, я засунул руку ему в шорты, приподняв резинку. Впервые я почувствовал тепло, окружавшее его член. Мои прикосновения к головке, отдавались в Августе волной наслаждения. Я заметил, что Август смотрит на меня, и его лицо находится в непривычной близости от моего лица. Я немного подался вперёд, и мягко прикоснулся своими губами к его губам. Он не отодвинулся, а лишь расслабил рот, и я тут же прижался к нему ближе, протиснув свой язык между его губ. Одна моя рука была у него в трусах, и нежно поглаживала член. Другой я массировал яйца, но вскоре освободил её, чтобы положить её на шею Августу, и ещё сильнее прижать его к себе. Через минуту, я решил снять с него футболку, и, не размыкая губ, принялся за дело. Затем - шорты. Он мне немного помог, привстав. На нём оставались только трусы, в которых всё так же была моя рука. Она уже во всю дрочила его непривыкший к ласкам натуральский член, немного путаясь в лобковых волосах. Я не знал, сколько он протянет вот так - девушки у него не было с зимы, и он уже давно отвык от ласк. Поэтому, оторвавшись от его губ, я опустился перед ним на колени, стянул трусы до пола, и, взяв правой рукой его член, который теперь казался мне просто огромным, медленно провёл по нему языком. По телу Августа пробежала сильная волна - он весь напрягся, быстро положил мне на голову руки и с силой насадил меня открытым ртом на свой кол. Он полностью поместился у меня во рту, и я уткнулся носом в его лобок. Действую языком, губами, и беря его член за щеку, как когда-то он рассказывал о миньете, о котором он мечтал, я методично отсасывал его хуй, слегка подрагивающий от моих действий. Рукой я теребил его яйца и гладил его мускулистое тело, его необычно мягкую для парня кожу, прикоснуться к которой ещё какой-нибудь месяц назад я даже и не мечтал. Когда я почувствовал, что он напрягся, а значит, скоро кончит, я остановился и встал. Во рту оставался вкус молодого члена, приятно терпкий, и солоноватый привкус смазки. Я вновь приник к его губам - Август был на пике удовольствия, и уже ничего не отслеживал, прикрыв глаза и глубоко дыша. Через несколько минут, он вновь вернулся с небес на землю, и я решил продолжить начатое. Я лёг на диван, предложив ему войти в меня - именно об этом я и мечтал всё это время - чтобы меня взял спортсмен-пловец с немаленьким для 17-и летнего парня хуем, и хорошенько отодрал. Анальный секс был у меня всего два раза, и я очень хотел, чтобы именно этот человек был моим третьим партнёром. Августа не пришлось долго ждать, и вскоре я почувствовал, как в моё расслабленное очко входит его "игрушка". Похоже, он знал о смазке, и приспособил для этого один из кремов. Его хуй вошёл в меня довольно легко, жопа быстро к нему привыкла, и он начал меня долбить - как самец, не видевший полгода сучку, он доставлял мне, да и себе, наверное, тоже, массу удовольствия. Поставив меня раком через некоторое время, а затем выпрямив меня во весь рост, и прижав к стене, он трахал меня минут 20. Бурно кончив и залив в меня всё содержимое своих яиц, он лёг на диван, и, как был, уснул. Я лёг с ним рядом, накрыл его, и, прижавшись к нему, почувствовав рядом сильное мужское тело, тоже углубился в сон. Утром, проснувшись, он смотрел на меня, как никто и никогда на меня не смотрел. Взгляд его был наполнен любовью, теплом и нежностью, и наши отношения стали гораздо ближе и теплее. Не знаю, как мы проведём сегодняшний вечер - может быть, так же, а может, ещё лучше.
Комментариев к сообщению: 0  Комментарий  
  #9  
Старый 30.01.2010, 22:01
gumgam

Гость



Gay pirates Гей пираты
Сообщений: n/a

Total 'Thanks' Received by This User = 0 за это сообщение
0 всего



По умолчанию

Никогда не заглядывал в такие рассказы. А тут прочитал все, многое действительно понравилось. Наверное, хорошая подборка ). Спасибо, Дан!
Комментариев к сообщению: 0  Комментарий  
  #10  
Старый 31.01.2010, 03:27
Дан вне форума Дан

Доверенный - Trusted


Russian Federation
Gay pirates Гей пираты
Регистрация: 21.12.2009
Сообщений: 900

Total 'Thanks' Received by This User = 0 за это сообщение
1,472 всего

Репутация: 2029


По умолчанию

Бешеный Часть первая I Я очнулся поздно — уже луна взошла. Открыл глаза и тотчас зажмурился от яркого света, бившего прямо в лицо сквозь дыру в своде логова. Попривыкнув, я огляделся — все подстилки были давно пусты, только у самого выхода лежал, свернувшись калачиком, Янек и мирно сопел во сне, как ребенок. Никто, конечно, и не подумал нас разбудить. Здесь это не принято — волчий закон: каждый отвечает лишь сам за себя. Янек заворочался во сне, а у меня в плечах знакомо заломило. Еще чуть-чуть, и будет слишком поздно, потому что из логова можно выбраться только цепляясь за корни и выступы руками. Именно руками, и никак иначе. Не помня себя, я вскочил и рванулся к выходу, успев при этом пнуть Янека ногой наугад — выбирать и прицеливаться было уже некогда. Янек соображает быстро. Во всяком случае, когда я лез наверх, то слышал за собой его старательное пыхтение. Может быть, и успеем. Из всех наших только мы друг о друге заботимся, а потому они нас презирают и считают неполноценными. Но что с них взять? Их жизнь озлобила, а мы с Янеком новички, не пообтесались еще, но очень стараемся не озвереть окончательно, как остальные. Я подтянулся, выпал из норы и скатился в траву. Через секунду, тяжело дыша, рядом упал Янек: весь мокрехонек уже от пота — он ведь маленький, и всё у него происходит быстрее. Я повернул голову, вижу: он улыбнулся и глазами знак делает — мол, благодарю за заботу. Вслух, конечно, ничего. За „спасибо“ у нас могут и шкуру порвать. Так что вообще — никаких нежностей. И Янек мне показывает „Молчи!“, а сам пальцем влево незаметно тычет. Я туда гляжу — так и есть! На пне Вольф сидит, на нас любуется, гад. Нога на ногу, рожа дово-ольная! — Я вас, — говорит, — давно здесь дожидаюсь, голубчиков! Думал, не проснетесь. Боялся, что и не увижу вас больше. В чем — в чем, а в этом он ой как прав: дикий зверь в земляном мешке последний разум теряет. Поэтому остаться в логове, когда всё начнется, — верная смерть. Бывали случаи. Я, конечно, не вытерпел Вольфова хамства, поднялся степенно, отряхнулся не торопясь, хоть в плечах уже судороги пошли, подвалил прямо к нему и говорю спокойно так: — А ну, заткнись, если не хочешь, чтобы я тебя обратно в логово вниз башкой затолкал! И посмотрел ему в рожу так, что он сразу почувствовал: сделаю, если допечет. У него аж щека задергалась обожженная — это он прошлым летом на туристов напоролся. — Всё-таки ты вправду бешеный, — говорит. — Одно слово, Бешеный и есть! Я смолчал. Вольф гораздо слабее меня, но сам я его убить не могу — он меня „посвятил“. Слово-то какое красивое, а на деле просто покусал, но не до смерти. Янек его тоже не убьет, по той же причине. Приходится надеяться лишь на случай. Однако Вольф знает, что если я распалился и даже расправой пригрозил, то могу-таки жизни не пожалеть — ни его, ни своей. Потому и нервничает. Хоть бы пристрелил его кто, пока мы с Янеком еще „чистенькие“, то есть ни на нем, ни на мне нет ни одной загубленной человеческой души. И тогда мы будем свободны от этого кошмара. А пока… Господи! Чего только я не делаю, чтобы сдержаться! Иной раз лапу себе глодаю, когда невмоготу. А попробуй удержись, если загрызть человека — твой инстинкт и твоя суть! Иногда думаешь, лучше уж дать себе волю и сжать челюсти на пульсирующей голой шее, чтобы сладкая кровь потекла прямо в пасть. И отмучился навек, стал бы как все. А покуда ты еще к людям можешь вернуться, само превращение причиняет адскую боль. А другие, даже эта падаль — Вольф, говорят, при том оргазм испытывают. И тут, словно в ответ на мои мысли, резко ломануло в плечах, и невидимая власть бросила меня на четвереньки. Краем глаза я уловил перекошенную физиономию Вольфа, который с посоловевшими глазами и блаженной улыбкой на изуродованных губах уже бился в экстазе на траве. Пена пузырилась вокруг его разинутого, как у дохлой рыбы, рта… И это было последним, что я видел, потому что потом нечеловеческая боль пронзила мой позвоночник, и в глазах миллионами искр заплясала бешеная луна. II …Мое легкое, мое гибкое, мое сильное тело! Я неуловимой тенью прошиваю густые лесные заросли так, что листок не шелохнется, не покачнется встревоженная трава и ни один звук не выдаст моего волшебного бега. Зачарованно парит над головой луна — мертвое солнце ночного царства, мерцают россыпью звезды, и вся природа застыла в почтительной немоте, наблюдая за мной, потому что я — сама Смерть. III Ночь прошла на редкость спокойно. Судьба благоволит ко мне, я не встретил на своем пути ни одного человека. Мало того — и далекий людской запах не потревожил мои чуткие ноздри. Только чуть было с разбега не налетел на Вольфа, но вовремя заметил его шкуру, смрадно отливающую в лунном свете. Чуть поодаль сверкнула белоснежная шубка Янека. Или это лишь показалось? Мне было так хорошо и спокойно на душе, что я даже не очень разволновался, когда перед рассветом не обнаружил Янека в условленном месте. Тогда ночное событие никак не связалось у меня с его отсутствием — да мало ли где носит мальчонку? По-настоящему я струхнул только, когда не увидел его и у логова — хороша перспектива оказаться ему, беззащитному и голому, одному посреди леса! Или… Но об этом думать не хотелось. Вскоре небо на востоке опасно побагровело. Теперь надо кубарем скатиться внутрь, а уж потом приходить в себя. Так безопаснее, потому что первый час бываешь беспомощным, хуже ребенка. Много сил это отнимает. Я еще подождал, не покажется ли сквозь листву белая шерстка, наконец не выдержал, полез за всеми в нору — думаю, когда немного отдышусь, то вылезу и пойду его разыскивать. IV Когда очнулся, вижу — на моей подстилке Вольф сидит, зубами веточку грызет. Потом он заметил, что я в себя пришел, и говорит: — Белька своего не жди. Я его на живодерню кинул. Будет из твоего дружка песцовая шапка. Поплыло всё у меня перед глазами… Кинулся я на него, себя не помня, и уж бил, куда кулаки ложились. Никто нас, конечно, не разнимал, да и Вольф не уворачивался особо. А потом вдруг начал ржать, всё громче и громче. Это-то меня и отрезвило. Я почти нехотя шмякнул его в последний раз по морде, а он извернулся и впился острыми еще клыками мне в руку. Кровищи, конечно, жуткое дело сколько, и рана рваная такая, не скоро заживет. Я отвалился и, наверное, сильно побледнел. А он мне: — Что, не любишь? — и сам себе отвечает: — Не любишь! И меня ненавидишь. Думаешь, прибьешь при случае. Только держи карман шире: я для тебя — что дипломат, личность неприкосновенная! Понял, Бешеный? Вольф встал и ушел на свою подстилку, как ни в чем не бывало. Я глаза прикрыл… Сейчас бы подремать немного, отлежаться после ночи и Вольфовых художеств, да нельзя: надо Янека с живодерни вытаскивать. Знаю я это местечко. Нехорошее такое местечко, тухлое. Одно слово — живодерня! Подпольная, конечно. Там пареньки деловые орудуют: отлавливают всякую бродячую живность, а потом — в переработку. Большей частью на мех, конечно, потому как выгодно, да и себе забава. Янеку с его песцовой шерстью именно это и грозит. Вольф знал, куда его заманить. Самое страшное: ведь всё понимаешь, что и к чему, а ничего поделать не можешь — сиди и жди, когда тебя освежуют. Ох, до чего же подлый этот Вольф! И укус у него поганый — вон всю руку свело до плеча. Я поднялся и в гробовом молчании поплелся к выходу из логова. Не так уж много у меня времени, чтобы о себе думать. Недалеко от логова — дуб, в дубе — дупло, а в дупле — тайник, мой и Янека. Сказка, да и только… Пошарил я там рукой, достал видавшие виды футболочку и штаны тренировочные, натянул на себя, посмотрелся в лужу. Что ж, сойдет — вид вполне забулдыжистый. Потом пошел так, чтобы солнце светило прямо в спину, и довольно скоро вышел к площадке аттракционов. V Сначала — достать денег. Желательно побольше. Тогда освобождение Янека может стать вполне легальным делом: мол, верните собачку, мужики, а я вам труды оплачу. Способ прекрасный, но трудно осуществимый. Карманник из меня никудышный, а милостыню просить воспитание не позволит. Может, домой? Надо бы посмотреть, что там и как. По-моему, там деньги у меня были какие-то, но точно не помню. Когда впервые в плечах заломит, тут папу с мамой забудешь, а уж на такие частности, как подсчет финансов, обычно начхать. На остановке все меня сторонились, как чумного. В чем-то они, конечно, правы. Их и мое счастье, что утро. Утром меня на человечинку почти не тянет. Собак тоже не было — опять везунчик, хотя, наверное, мало кто удивился, если бы какая-нибудь шавка на меня, грязного и страшного, взвыла. Один мужик, правда, на меня нехорошо посмотрел, но тут троллейбус как раз подкатил, я в него скакнул от греха подальше и затаился. Хороший троллейбус, двадцатый номер — до самого дома везет. Ехал себе, ни о чём не думал. А как подъезжать, так горло будто шнурком стянуло — дом, родные места… Правда, изменилось всё, пахнет не так, да и боязно. Но как в подъезд вошел, так обрушились запахи, воспоминания… Я к стене лбом прижался — прохладная она — и заревел. Долго стоял так, наверное, лбом в стенку, но потом плюнул на все эти нежности. Ведь мне человека спасать надо! А сопли-слезы распускать всё равно без толку: мне сюда путь заказан — пока, во всяком случае. Поднялся по лестнице. Вон ящик мой почтовый. Пустой, наверное — газет-журналов я не выписываю, да и писем вроде ждать неоткуда. К двери подошел, ничего не вижу, слезы глаза колют… Пошарил за косяком — вот он, ключ, целехонек! Вдруг гляжу — а дверь-то опечатана! Как же так? А потом озарило: меня ж дома сколько не было? Конечно, почти два года! Рано или поздно заметили. Не то, что меня давно не видно, а то, что за квартиру не плачено. Смешно и чертовски обидно. Значит, теперь я — бездомный. Оборвалась последняя ниточка, которая меня удерживала на краю пропасти. Кто бы знал, как согревала душу спасительная мысль о том, что где-то там, в другой жизни, у меня есть дом. Теперь этот дом только „был“. Скоро, совсем скоро здесь заживут другие люди, зазвучат другие голоса, запахнет иначе. А я… В лучшем случае — бомж, в худшем — Бешеный, оборотень. Обе перспективы радости не внушают. Шатаясь, как пьяный, я поплелся к выходу, но услышал на лестнице чьи-то неторопливые шаги и отпрянул к стене. Это была чистенькая старушонка с третьего этажа. Я был с ней знаком, здоровался, даже знал, как ее зовут, кажется. Только не хватало, чтобы она меня увидела! И тут, к ужасу своему, я почувствовал, как кровь прилила к моему лицу. А затем почти наяву увидел, как бросаюсь на бабку из темного угла, как она роняет авоську с пакетом молока, как пульсируют жилы на дряблой шее, и как она обмякает, будто из нее выдернули скелет, и тихо оседает на пол. Нет, ничего подобного наяву не произошло, потому что я впился зубами в собственный кулак. Руку словно огнем обожгло, и наваждение отступило. Но и силы меня оставили. Я кое-как доплелся до полуподвала и рухнул под лестницей. Значит, вот оно — перерождение! А я-то думал, дурак, что два года невинность соблюдал, и дальше так будет. Ан нет — берет свое проклятая натура! И скоро так просто, искусанным кулачком, не отделаешься… Теперь вопрос: как быть дальше? На улицу не сунешься — там народу тьма, а я за себя поручиться уже не смогу. Надо хотя бы немного опомниться после всего пережитого. Я ненадолго прикрыл уставшие глаза… VI …и почти сразу очнулся от ломок. Неужто уже ночь? Скорей, скорей на улицу! Не разбирая дороги от боли, я как-то добрался до двери в парадном и рухнул на нее всем телом. Боль усилилась и стала невыносимой. Одежда жгла кожу, и я начал судорожно сдирать ее с раскаленного тела. И вот падаю в мягкую траву, голый и свободный! Судорога сводит плечи, иглы впиваются в скулы, боль насквозь прошивает позвоночник… И я бьюсь оземь, хватаю ртом воздух, хриплю и пускаю слюни, как придурок Вольф. И в это время я действительно жалок, но уже начинаю чувствовать наслаждение от того, как в мое естество превращается в зверя. VII Я снова гибок и силен, но теперь мой бег не назовешь царственным. Куда там! Жмусь в тени домов, как паршивая собака, воровато обхожу фонари, униженно проскальзываю вдоль заборов. Впрочем, когда до леса остается совсем недалеко, я всё же не выдерживаю, вылетаю на середину пустынного шоссе и плавными скачками несусь вперед, толкая пружинящими лапами теплый асфальт. При этом я всё-таки не теряю контроля над собой и, почувствовав тревогу, отскакиваю в придорожные кусты. И вправду, вскоре мимо пролетает троллейбус, родная „двадцатка“, у которого конечная прямо на опушке. Но чувство тревоги не оставляет меня и даже усиливается… И — запах, запах, от которого подкатывает к горлу. Запах смерти. Уж его-то я почую и за сто километров. Сердце запульсировало прямо в горле. Преодолевая панический ужас, я стал подкрадываться к страшному месту. Запах усиливался, и всё мое существо выворачивалось наизнанку. Потом появилась кровь. Целая лужа крови. И тут я увидел: на краю шоссе, раскинув лапы и беспомощно скалясь, лежал Вольф. Он был мертвее мертвого, и подходить нечего: вся башка уже и не башка вовсе, а так — кровавый пустячок. Поделом тебе, пес шелудивый! А я… значит, я — свободен! Сегодня утром стану человеком, на этот раз — навсегда. Господи, сколько же я этого ждал! А теперь, теперь даже не знаю, что с этой свободой делать, как и с чем явиться в мир людей, какие небылицы плести и как оправдываться. Впрочем, не только это, что-то еще мешало мне почувствовать себя по-настоящему свободным. И я знал, что — Янек, который теперь тоже свободен, но вот вопрос: жив ли? И сейчас помочь ему смогу только я, рискуя своей шкурой и самой жизнью. Не пойти? Убежать и тихо отсидеться до рассвета? И потом всю жизнь с ужасом вглядываться в каждую белую ушанку? Нет, идти туда и спасать! Времени осталось всего ничего — на рассвете мы с ним должны рассчитаться со своим темным прошлым навсегда. Сердце мое бухнуло и ушло в пятки, когда я ступил на запретную тропу, ведущую к живодерне, но я переборол свой ненужный страх и побежал по ней, сначала неуверенно, а потом всё быстрее и быстрее… VIII Попробуй-ка по доброй воле подойти к месту, от которого разит смертью за три версты, как из выгребной ямы! А надо. И вот я сижу в засаде добрых полчаса и уже многое успел узнать. Янек жив, но, кажется, убить его они замышляют именно сегодня. Самый дурной из них, Витек, только что готовил веревки и прочие причиндалы для близкого расстрела — это чтобы шкуру не подпортить, значит. Да, она у Янека действительно красивая, серебристая, как у песца. Он сам беленький, потому и шерсть такая вырастает. В любом случае он носит ее сегодня в последний раз: или я его спасу, или живодеры на шапку пустят. И второе наиболее вероятно… Витек деловито, как всякий палач, еще раз проверил приготовленные принадлежности своего мерзкого ремесла, подошел к открытой двери сторожки и что-то крикнул внутрь. В ответ послышался пьяный смех, и кто-то нетвердо заявил: — Сам давай! Один справишься! Я понял, о чем они, и сердце мое опять застучало в горле. Во всяком случае, у меня появился шанс. Шанс слабый и зыбкий, но он внушал хоть какой-то оптимизм. Витек зашел за дом, стукнула отпираемая дверь, а потом жалкий визг, матерщина… И живодер появился, волоча за собой отчаянно сопротивляющийся меховой ком. Я сразу узнал Янека, хоть шерстка у него была не так пушиста и бела, как прежде. Меня снова захлестнуло бешенство, и я решился. Размял затекшие лапы, затем подобрал их под себя и сжался, как стальная пружина. Витек как раз шел мимо, в двух шагах, и если бы он обладал хоть половиной моего звериного нюха, непременно почуял бы мой запах. Но Витек был всего лишь жалким человечишкой и ничего не почувствовал, зато Янек всё понял, притих и насторожился. Я дождался, когда живодер окажется ко мне спиной, собрал все силы и прыгнул на него сзади. Больше от неожиданности, чем от толчка в спину, он выпустил из рук веревку, на которой волочил бедного Янека, и повалился, как подкошенный, навзничь. Но я уже ничего не соображал, и челюсти мои сладко сомкнулись на его пульсирующей теплой шее. Кровь хлынула мне в горло, я захлебывался в ней, испытывая щенячий восторг. И больше ничего на свете не хотелось — только терзать, терзать и терзать и без того уже истерзанное тело! IX Наконец я с большим трудом разлепил глаза… Скоро рассвет, и пора возвращаться к логову. Там к этому времени собрались уже все. Почти все: ведь Вольф был мертв, а Янек — свободен. Вожак многозначительно посмотрел на мою окровавленную морду, кивнул остальным и мелко потрусил к норе. Вся стая последовала за ним: восемь черных зверей. И ни одного белого…
Комментариев к сообщению: 0  Комментарий  
  #11  
Старый 31.01.2010, 03:29
Дан вне форума Дан

Доверенный - Trusted


Russian Federation
Gay pirates Гей пираты
Регистрация: 21.12.2009
Сообщений: 900

Total 'Thanks' Received by This User = 0 за это сообщение
1,472 всего

Репутация: 2029


По умолчанию

Бешеный (продолжение) Часть вторая I …Сегодня новолуние. А значит — отдых. Вчера мы всю ночь жгли костер, сидели вокруг него кружком и жмурились от живого тепла. Жарили на веточках белый хлеб — редкостное в нашей общине лакомство, — разговаривали о том о сем… Батон был свежий, не со свалки. Его тиснули в булочной Пегий и Гном, когда днем ходили в город. В новолуние прогулки к людям все себе позволяют. Кроме меня. Мне людьми интересоваться не к лицу, да и жизнью рисковать не по статусу. Шутка ли, всего полгода прошло, а я уже — Вожак! И в былые-то времена я был посильнее всех в стае, а потом, летом, когда в первый раз крови нахлебался, получил главное право — вызвать на бой самого Старого Вожака. Мне тогда всё по фигу было — жить или умирать. Поэтому, наверное, и победил. Это теперь вспомнить жутко: ночь, полная луна, громадная поляна и мы — глаза в глаза, будто одни на целом свете. Но оба при этом знаем, что там, в темноте чащи, ровными столбиками сидят наши и ждут: кто кого. И от проигравшего только клочки пойдут по закоулочкам! А когда я Старого Вожака повалил, впившись зубами в его уже дряблое горло, они налетели, и через мгновение всё было кончено… До сих пор перед глазами маячит ставшее вдруг очень маленьким его истоптанное и истерзанное тельце со свалявшейся от крови шерстью. Помню, тогда я не выдержал и завыл от накатившей черной тоски, но в стае это восприняли как боевой клич победителя и недружно, подобострастно дрожащими голосами, поддержали меня. Да, теперь я — Вожак… Значит, о моих мыслях и чувствах другим лучше не знать. И я бегу от себя, от душащих по ночам воспоминаний. Поэтому коплю напряжение, покуда могу сдерживаться, а потом от какого-нибудь пустяка вмиг зверею и срываюсь так, что сам себя боюсь. И тогда уже крушу всё, что попадается на пути. Чем дальше, тем хуже, потому что застарелая боль — она самая страшная. Да еще заедают мелочи. Пегий, например, — из молодых, да ранний. Не успел еще толком в шкуру первый раз влезть, а уж к утру вернулся с окровавленной мордой. На меня поглядывает с вызовом. Того и гляди, скоро стоять мне с ним на Плешивой поляне: глаза в глаза. Надо бы его убрать при случае, чтобы не высовывался. Охотники всегда найдутся — за кусок того же ворованного батона. Так оно обычно и бывает. Это только мне так повезло, что до поры до времени никто меня всерьез не воспринимал и в расчет не брал, иначе однажды утречком просто к логову не вернулся бы. Плакать никто не стал бы. Да и сейчас, если возьму вдруг, да сдохну, ни одна тварь на целом свете по мне не заплачет… Нет, один человечек всё-таки заплачет. И то, если узнает. II Я сходил-таки в город. Тайком, как квартирная крыса, прячась от чужих и от своих. Далеко не пошел, просто постоял на шоссе, понюхал воздух, жадно раздувая ноздри. И вдруг пахнуло в воздухе этом чем-то таким родным… Или мне уже мерещится невесть что? В общем, вернулся я почти „двинутый“. Никто моей отлучки вроде не заметил, а к утру снег выпал и укрыл мой грех надежно и прочно. Скорее бы уж полнолуние, иначе я просто сойду с ума! III Утром снег превратился в слякоть и исчез, а вместе с ним исчезли и надежды на то, что мой поход в город останется незамеченным. Один-таки меня засек. И кто — этот выскочка Пегий! И не засек, а выследил — ведь он с самого начала под меня копал, скотина! А сегодня, когда все уже проснулись, началась обыденная жизнь, и я успокоился, расслабился, будто не было вовсе моего ночного похождения, Пегий, как бы между прочим, бросил мне вызов на поединок. Что ж, нашим — развлечение, а для меня впредь наука — врагов надо распознавать и душить, пока они еще маленькие! То, что я его побью, не сомневаюсь ни минуты: мне ли бояться скороспелого противника? Но повозиться всё же придется. Проворонил я его, конечно, классически. И хорошо, что он поторопился с вызовом, — значит, успею собраться с мыслями и поднакопить сил. До полнолуния время еще есть. В раздумьях я ушел далеко в лес, в одному мне ведомое место, сел на вывороченную с корнем березу и просидел там до тех пор, пока не прорезался в небе острый зубчик растущего месяца. Тогда я встал и, как побитый пес, поплелся обратно к логову. IV Там уже дымил костер, а над ним в обгоревшем ведре булькало наше немудреное варево. Все сидели и ждали меня, соблюдая неписаный закон: не притрагиваться к еде раньше Вожака. Меня это даже растрогало — ведь мне брошен вызов, и теперь я наравне со всеми, пока не докажу свои исключительные права в честном поединке. Но вдруг Пегий поднялся и, нагло ухмыльнувшись, шагнул к костру. Я внутренне сжался, ожидая подвоха, и не ошибся. Пегий уверенно зачерпнул из ведра своей плошкой и поднес ее ко рту. Он покрутил плошку в руках, подул, остужая похлебку, потом, глядя прямо мне в глаза, принялся жрать через край. И тут я понял, что ни за что не сдержусь, потому как ничего, кроме этой плошки, уже не видел. Бешенство захлестнуло меня, и я изо всех сил вмазал прямо по этой самой плошке кулаком. Противно обожгло ободранные костяшки пальцев, завопил, схватившись за обваренное лицо, Пегий… И вмиг несколько пар рук, гася новый порыв ярости, уверенно обхватили мои локти и плечи и пригнули к земле — мол, сейчас не время, а вот потерпи до полнолуния, тогда и покажешь, на что способен. Тут только до меня дошло, какой промах я допустил, когда при всех скатился до уровня кухонной потасовки, поддавшись на эту дешевую провокацию. Что ж, грош мне цена, коли не умею сдерживать в себе зверя! И теперь-то мы с Пегим уж точно на равных… Руки, гнувшие меня к земле, разжались так же неожиданно, как и минуту назад схватили. Все снова разошлись по своим местам. А Гном, исполняющий сегодня обязанности дежурного по кухне, уже не дожидаясь моего одобрения, деловито принялся обносить всех похлебкой. Вокруг костра воцарилось напряженное молчание, только изредка кто-нибудь ойкал и коротко матерился, если проливал горячее варево себе на руки. Словом, жизнь продолжалась, и всем было глубоко наплевать на меня, Пегого и наше противоборство. Звери — звери и есть! Не знаю, почему, но мне вдруг стало чертовски жаль себя. И чувство горькой обиды переполнило грудь, сдавив горло так, что слезы уже готовы были выступить на глазах. Но у меня хватило воли внешне остаться совершенно бесстрастным. Я медленно хлебал из плошки эту жуткую бурду, один вид которой у нормального человека вызывал бы приступ тошноты, глядел прямо перед собой и ничего не видел… V Сегодня утром опять выпал снег. На этот раз — здоровый: белый и хрустящий. Этот не растает. Не прошло и двух недель, а зима уже вступила в свои права. Я, конечно, не отказал себе в удовольствии побродить по притихшему лесу, похрустеть чистым сухим снежком и половить языком редкие снежинки, которые так красиво соскальзывают с припорошенных еловых лап и, степенно кружась, летят к земле, похожие на крохотные бриллианты в лучах яркого солнца. Таким счастливым я не был, наверное, еще никогда. Все мои проблемы и тревоги казались какими-то далекими и ненастоящими, будто вся моя жизнь только и состояла, что из этой волшебной прогулки по зимнему лесу. И вдруг до боли знакомый запах ударил мне в чувствительные ноздри. Еще несколько шагов меня пронесло по инерции, и я остановился, как вкопанный. Ошибки быть не могло: этот запах принадлежал единственному человеку во всем мире. Янек! Одна лишь мысль о том, что он может быть здесь, бросила меня в холодный пот и отрезвила окончательно. Почему, а главное, зачем он бродит накануне полнолуния окольными путями вокруг логова? Не мог же он так быстро забыть, как это опасно… Нет, безусловно, не забыл, а наверняка что-то замышляет. Может, хочет попытаться помочь мне? Но он-то как раз ничего поделать уже не сможет, а вот стать легкой добычей стаи голодных оборотней шанс более чем велик… — Бешеный!!! Этот крик оглушил меня, неожиданно раздавшись из-за спины. Сейчас я оглянусь и увижу Янека. Но не обернулся, а наоборот, что есть духу бросился напролом сквозь кусты, облепленные снегом. И помчался, не разбирая дороги, прочь оттуда, где мелькала между стволов синяя „аляска“ и, срываясь от бега, звал мальчишеский голосок: — Бешеный! Стой! Это же я!.. VI Не помню, сколько я пробежал — просто летел вперед, покуда несли ноги, покуда хватало дыхания. Точнее, покуда нога не зацепилась за торчащий из земли корень. Я упал ничком и уже не смог подняться. И это было последней каплей: слезы брызнули из глаз, заливая лицо, и я что было сил страшно заорал на весь лес: — Уходи-и-и-и-и! Деревья кружились перед глазами, небо рушилось на голову, звенел, нарастая, мой крик и становился жутким воем, от которого стыла кровь в жилах. Только равнодушной оставалась к нему висевшая над лесом мертвенно-бледная полная луна. VII „Бум! Бум! Бум!“ — так стучит в ушах разгоряченная кровь. Будто большой барабан гудит в голове. Я стою, укрываясь в неровной сосновой тени, и жду. Скоро, совсем скоро, по общему сигналу я выскочу в поток серебряного света на Плешивую поляну, самую большую поляну нашего леса. Деревья и другая растительность не жалуют землю, обильно политую тухлой кровью оборотней, поэтому ни с какой другой ее никогда не спутаешь. Даже сейчас, укрытая ровным слоем девственно белого снега, она напоминает военный плац. Да так оно отчасти и есть, вот только битва мне предстоит далеко не шуточная. Боже мой! Пускай Ты отвернулся от меня, но услышь пропащего оборотня и помоги выжить! Ведь сейчас на карту поставлена не только моя грошовая судьба, но и жизнь абсолютно невинного существа. Янек, золотой мой человечек, зачем ты вспомнил обо мне?!! „Бум! Бум!“ — бухает невидимый барабан и, словно пограничные столбы, застыли по краям поляны темные силуэты. И Пегий уже собирает все свои силы в один трепещущий комок, чтобы ринуться на меня, сокрушая плоть, и напиться моей черной крови. Но пусть не надеется на быструю и легкую победу. Я буду драться до конца, до последнего дрожания жизни! Напряжение достигло предела, и тогда я понял — пора! И, как невесомый призрак, ступил в круг лунного света. Иди сюда, Пегий! Рискни, и в награду ты упьешься порочной кровью Бешеного! И Пегий тут же появился на Плешивой поляне, ощерившийся, со вздыбленной холкой. И мы встали друг против друга, глаза в глаза. Первым, конечно, не выдержал он — и прыгнул. Я увернулся почти лениво. Но Пегий не оценил моего благородного жеста. Он бросался еще и еще, явно пытаясь ошарашить меня своим натиском. Я уклонялся от его атак, копя силы к концу поединка и отодвигаясь ровно настолько, чтобы в нескольких сантиметрах от моего горла хрустнули, сжимая пустоту, жадные челюсти. Я дразнил его. Пусть распалится и потеряет бдительность, и вот тогда уж наступит мой черед! В конце концов, Пегому надоело клацать зубами в воздухе, и он изменил тактику боя: вдруг резко сиганул в сторону и попытался вцепиться в мою холку. Но я вырвался, хоть и оставил у него в зубах порядочный клок шерсти. Какой дешевый трюк! Противник задумал взять меня слишком уж просто, и это прибавило мне злости, а выскочке Пегому стоило его паршивой жизни. Потому что я почувствовал: если не прикончу его сейчас же и не покажу другим, кто есть кто, то сам себя уважать никогда уже не буду. И я взвился вверх в безумном прыжке, в мгновение ока оказавшись у Пегого за спиной, и черной молнией вонзился в его шею. Он жалко забарахтался в белом снегу, пачкая его своей гнилой кровью и захлебываясь в ней. Он еще пытался как-то извернуться, выскользнуть из моих безжалостных челюстей, которые упорно и страшно кромсали его изодранную шею. Но вскоре смирился со своей участью, еще несколько раз дернулся и затих. И тотчас сидевшие до сих пор столбиками наши выскочили на поляну вершить свой кровавый пир! Я стоял и тупо смотрел на то, как каждый из них торопится урвать себе кусок разодранного трупа. Не отставал от других и Гном, который, урча в упоении, пожирал окровавленные кишки своего недавнего друга и покровителя, доставшиеся ему при дележке. Смрадный запах смерти закружился в воздухе, и я почувствовал такую беспросветную тоску, будто это мое бедное тело делили сейчас на Плешивой поляне. И снова, как и полгода назад, завыл от полной безысходности, и опять стая подхватила мой стон, приняв его за клич торжества. Немного саднило пораненный загривок и мутило от соленого привкуса крови во рту. Кивнув остальным, чтобы не ходили за мной, я ринулся прочь от этого страшного места, во тьму, в успокоительное одиночество. По дороге схватил пастью чистого снега, пожевал. Он подтаял и капал из пасти на мой след кровавыми кляксами. А я всё шел и шел, подталкиваемый своими безрадостными мыслями, и сам не знал, зачем иду и куда. VIII Сухой и колючий снег почти не тает от моих лап. Куда ни кинь взгляд — белый ковер, проткнутый черными стволами деревьев. И ни звука, ни малейшего шевеления. Только мои шаги нарушают тихим шелестом всеобщее спокойствие. Один в пустом лесу. Полная луна склонила свое одутловатое лицо над землей и с безразличием разглядывает ее, не отличая горя от радости. Один в пустом мире. И звезды надо мной, полчища звезд. Каждая точка — безумно далекий и чужой мир. И я один — в пустой Вселенной. Я слишком увлекся грустными мыслями, поэтому опять опоздал: почуял знакомый запах, когда бежать было уже поздно, когда, оглядевшись, я различил маленькую темную фигурку, почти слившуюся со стволом громадной сосны. Он стоял там, мой Янек, замерзший до синевы, поникший и жалкий. Он потянулся ко мне и охрипшим голосом просипел: — Бешеный! Я присел от его порыва и готов был уже кинуться прочь, но словно окаменел. И тут увидел, что его глаза заблестели от набежавших бессильных слез, он вдруг подался вперед, и я скорее почувствовал, чем услышал: — Бешеный!.. Пожалуйста… И я понял, что ни за что на свете не брошу его одного в этом промерзшем лесу, и — будь что будет! Я подошел к нему и увидел, как он воспрянул духом от неожиданной своей победы, как ожили его глаза на полуобмороженном лице. Он протянул навстречу мне дрожащую голую ладонь и сказал: — Укуси меня, Бешеный! Пожалуйста! И я услышал, как нетерпеливо заколотилось в груди его маленькое сердце. * * * Часть третья I Мы скользим в безжизненном свете полной луны, как два призрака: бок о бок, ноздря в ноздрю, след к следу. Наши движения точны, будто нас и не двое вовсе, а один зверь и его верная тень. Когда на нас попадает яркий луч света, то виден только я, а мой спутник растворяется в серебре лунных сполохов; когда же мы вступаем в тень, лишь он маячит посреди тьмы, а я становлюсь клубящейся чернотой. Так мы и продолжаем свой волшебный бег в лесной чаще. Два друга, два зверя: черный и белый. II Янек вылетел на опушку леса первым. Он сделал несколько стремительных скачков навстречу городу и тут же замер, будто натолкнувшись на невидимую преграду. Так он простоял довольно долго, навострив уши и широко раздувая чуткие ноздри. И я не торопил его. Мало того, даже не вышел из лесной тени на залитую лунным светом опушку. Я знал: мальчишке надо побыть одному. Пусть даст волю тоске по той своей жизни, в которую однажды вернулся, благодаря мне, и от которой ради меня же отказался. Я уже привык к этим прогулкам. Они повторялись из полнолуния в полнолуние и давно превратились в какой-то странный и немного зловещий ритуал. И стояли мы всегда именно так: Янек — вытянувшись стрелой навстречу городу, я — сжавшись в лесной тени. Что ж, между нами была большая разница: он еще мог вернуться, а я — я был обречен на вечное изгнание. Спасибо Янеку, он не так уж и часто вспоминал о доме и молча делил со мной все трудности, которые сопровождают оборотня в его лесной жизни. Я знал, мальчишка тайком плачет, когда думает, что я сплю и не слышу его сдавленных всхлипов. Жалеет ли он о том, что вернулся? Если честно — понятия не имею, но пока единственное, что держит его в этом лесном кошмаре, так это моя никчемная жизнь. Когда-нибудь он снова будет свободен. Так случится, когда я умру. И однажды, может быть, очень-очень скоро, я сделаю это ради него… …Наконец Янек встряхнул ушами, будто освобождаясь от чарующего вида ночного города, обернулся и, опустив взгляд, мелко потрусил ко мне. Я терпеливо поджидал, пока он подойдет, и изо всех сил старался ничем не выдать того, что творилось сейчас в моей душе. Поравнявшись со мной, Янек немного присел и, оттолкнувшись от упругой травы, как ни в чем не бывало, красиво н свободно проскользнул в лес. Я немного задержался, чтобы бросить прощальный взгляд на золотое зарево города, и всего через мгновение последовал за Янеком. III Да, я укусил его тогда. Но не сделать этого означало — бросить мальчугана, беззащитного и продрогшего, на верную погибель в зимнем лесу, да еще и в двух шагах от проклятого логова. Вернее, умом всё это я прекрасно понимал, но как же трудно было решиться! Помню, как расширившимися от ужаса глазами я наблюдал, как медленно проступает цепочкой красных капель на белой мальчишеской коже мой осторожный укус. Янек же только немного морщился от боли и больше никак своего волнения не выказывал. Через несколько минут кровь перестала сочиться из раны, Янек хотел было обернуть ее вытащенным из кармана носовым платком, да передумал и уронил его в снег. Потом мальчик вопросительно глянул на меня. Я кивнул ему и пошел вглубь леса. Янек молча плелся следом, то и дело неловко оступаясь и проваливаясь в сугробы. Мы поселились в самой чаще, в заброшенной землянке-заимочке, уже порядком прогнившей и почти развалившейся от времени. Но тем не менее это было хоть какое-то жилье. Вернуться в стаю ни я, ни тем более Янек теперь уже не могли. IV Я очнулся от странного звука, испугавшего меня во сне. Немного полежал зажмурившись и напряженно вслушиваясь в звенящую тишину. Через миг звук повторился, и я вздохнул с облегчением — этим урчанием давал знать о себе мой пустой желудок. Тогда я открыл глаза. Уже основательно рассвело, и в нашу землянку проникало достаточно света для того, чтобы разглядеть белобрысый Янеков затылок, маячивший на расстоянии протянутой руки. Мальчик спал, так трогательно свернувшись калачиком, что я поневоле ощутил неодолимое желание потрепать этот вихрастый затылок, прижать к себе теплое и размякшее ото сна тело… Но вовремя сдержался. Пусть мальчонка еще поспит, а я пока в лес схожу, грибов пособираю. Ягод опять же наемся, чтобы из зимних запасов не брать… Резво вскочив, я подхватил лукошко, которое недавно сплел (неказистое, конечно, потому как я в этом деле не мастак, но зато крепкое и лично для меня удобное), а потом осторожно выбрался наружу. V Мне повезло: почти сразу же наткнулся на туристов, которые разбили лагерь совсем неподалеку от нашей с Янеком землянки. Ох, до чего не люблю я этих туристов, черт их дери! Идут сюда, чтобы сладко пожрать, напиться да перетрахаться, а сами леса не знают и законов его неписаных не соблюдают. Их счастье, что новолуние, и они для меня сейчас — не добыча. Зато… Зато, пока эти городские придурки вповалку храпели в своей палатке, я хорошо поживился за их счет. Картошечку из кострища выкопал, полбуханки черного хлебушка с пенька, который они под стол приспособили, подобрал, полбутылки водки — не для баловства: зимой на вес золота будет. Еще там кусочки шашлыка лежали, так я что подобрал, что подъел… В общем, обобрал этих бедолаг, как липку. Конечно, воровать нехорошо, но я не виноват, что мне жрать охота и о зиме думать надо, да еще и пацаненок на руках. Я, может, из-за себя и не стал бы никогда так объедками мараться: на себя-то глубоко наплевать — жрал там или не жрал, — но вот ради Янека глотку перегрызть могу. Даже в новолуние… Словом, лукошко мое приятно потяжелело, и можно было, в общем-то, поворачивать домой, но утро только начиналось, и мне явно стоило еще попытать счастья под общее везение. От лагеря туристов змеилась узенькая, но удивительно уютная тропка, и я с удовольствием двинулся по ней вприпрыжку, несолидно размахивая лукошком. VI — Что ж ты, Бешеный, красную шапочку сегодня не надел? — раздался вдруг за моей спиной удивительно знакомый голос. — Забыл, что ли? Я обернулся на звук и увидел выставившуюся из кустов жутко изуродованную рожу: вытекший глаз, кошмарные шрамы… Но всё же сразу узнал, кто это. — Пегий! — только и смог охнуть я. — Пегий, ты всё-таки выжил… — Да, — весело ответил тот и расплылся в сладенькой улыбочке. В этот миг он так напомнил мне ныне покойного Вольфа, что я поневоле подумал, что все подлецы, в сущности, очень похожи. — Мало того, я теперь — вожак! — гордо изрек мой тошнотворный собеседник. — Ты думаешь, удивляюсь? — не выдержал я. — Нисколечко. Я почти знал… Выскочка! Когда-нибудь подохнешь из-за своей самоуверенности! — Не подохну, — пообещал Пегий. — Я хитрее вас всех. Меня теперь ценят. Я ведь сделал то, до чего ни один из вас, дураков, и не додумался. — Что же? — лениво поинтересовался я, хотя лично мне это было до лампочки. — Я с живодерами дружбу свел. Днем, конечно. Ну, так вот, — голос Пегого стал довольно зловещим, — они до сих пор тебе простить не могут, что ты их Витька порешил. Смысл слов до меня теперь доходит туго, но интонацию я хребтом секу. И вот интонация Пегого мне совсем не понравилась. Была в его голосе не наглость, не злость, а самоуверенность и сила. Значит, не врет, пес шелудивый, а раз угрожать вздумал, значит, что-то ему от меня нужно. Внутренне я сжался и насторожился, но внешне никак своего волнения не обнаружил и по-прежнему безразлично так говорю: — Что им Витек? Дело прошлое. А кто старое помянет, тому и глаз вон! С дальним прицелом сказал, конечно. Гляжу, Пегий аж весь побагровел от злости — глаз-то выбитый жалеет, значит. Злиться-то он злится, конечно, но сдержался, в рожу не вцепился. Молодец, я его даже уважать начал. — А всё-таки, Бешеный, — Пегий мне шипит, — на тебе его кровь. Так что погоди, доберутся до тебя живодеры, только я им свистну! Тут я живо смекнул, что к чему, но Пегому не показал, что такой понятливый. — Вот как! — говорю. — Живодеры у тебя уже в прихвостнях ходят? Силен, силен, Пегий! Тот осклабился: — Ага, — говорит. — Каждый свой трон укрепляет, как может. Меня аж смех разобрал: — Ну, — спрашиваю, — ежели ты у нас теперь царь, то чего ж тебе от меня-то, мужика сиволапого, надо? — Сам знаешь, — не моргнув единственным глазом, отвечает Пегий. — На Плешивой поляне не я тебя побил, так что по всем правилам вожак у нас — ты, хоть и опальный. Формальность, конечно, но мне неприятно… — И чем же это я, Пегий, тебе помочь-то смогу? — юродствую, ясное дело: сам-то давно уж допер. — А тем, — ответствует Пегий, — что неплохо бы нам с тобой снова на Плешивой поляне порезвиться. Но с другим результатом. — Эх, Пегий, — говорю сочувственно эдак, со слезой в голосе, — а где же гарантии, что я тебя снова не побью? Я ведь тебя и целого побил, а уж половину — тем более! Он опять побагровел весь, аж в глазу прожилки кровью налились: — А гарантии ты мне сам дашь, Бешеный, да и на той же Плешивой поляне под меня и ляжешь! С меня вся язвительность разом сошла, потому что таких заявлений я на дух не переношу, даже в шутку: — А вот это — дудки! Я еще в жизни своей ни под кого не подкладывался, тем более под тебя, полупес шелудивый! И скажи спасибо, что я сегодня добрый, а то бы и с другого бока тебя ободрал! Пегий, конечно, испугался — он меня знает, какой я бываю, если кличку свою начинаю оправдывать. Отшатнулся он, назад в кусты шажок сделал — ме-еленький такой шажочек, но мне больше и не надо. — Посмотрим-посмотрим… — шипит Пегий из кустов. — Только ты бы для поднятия боевого духа домой сбегал, Беленького своего проведал, а то мало ли кто по лесу шастает — обидеть могут, да и дверь-то у вас, кажется, не запирается… Меня — как обухом по голове! Я даже дослушивать его не стал. И на то, чтобы в кровь его извозить, тоже времени не потратил. А кинулся, что есть мочи, к землянке нашей. Бегу, а у самого в башке одна только мысль и вертится: „Успеть бы, а уж там посмотрим, какой из меня боец!“ Но как к землянке подбежал, так сразу понял — опоздал! Дверь нараспашку, следов полно натоптано, кое-какие вещички наши с Янеком у порога валяются… А внутрь заглянул — так там вообще разор: целым ничего не оставили, сволочи! Я в землянку нашу зашел и тут же у порога на сушеном грибе поскользнулся. Ох, меня и прорвало! Не выдержал, заревел в голос от жалости к себе, к Янеку, к дому нашему разграбленному… Сижу, как дурак, прямо на полу, лукошко свое к груди прижимаю и только слезы успеваю по щекам размазывать, а они всё текут, текут… VII Переговоры они назначили мне всё на той же Плешивой поляне, дипломаты хреновы. Я согласился — да и что было делать, ведь все козыри у них на руках. Вернее, козырь был один, но самый главный — мой Янек. И уж охраняли они его — дай Боже! Я попытался было сунуться по первости, да где там! Они меня даже к забору не подпустили. Я им говорю: — Ребята, может, столкуемся, а? А они в ответ: — Ишь ты, какой сговорчивый стал! Столкуемся, как время придет! Вот гады! Но когда до полнолуния три дня осталось, сами позвали. Я пришел, конечно, заранее. Гляжу — и они уже здесь, в кусточках замаскировались, конспираторы! А сами-то и следов намесили, и веток понасшибали, а уж табачищем прет!.. Но Янека с собой не привели — уж его-то запах я бы и через табак учуял. Подкрался я к ним со спины — благо, ветер позволял. Поглядел: пришли двое живодеров. Один — большой, как медведь, другой — мелкий, как заяц. И Пегий с ними, конечно. Всего трое. С троими я бы, наверно, и справился, но… Сижу, слушаю — может, чего и выслушаю? — Эй, Колян, — мелкий живодер другому говорит, — долго мы здесь будем задницы просиживать? Фамильярно так спросил, но при этом совершенно ясно было — боится. Гляжу, и Пегий на Коляна косится с испугом. А тот — хоть бы хны, с достоинством отвечает: — Сколько надо, столько и просидим! Не твоего ума дело. И бас у Коляна хриплый да жесткий, не терпящий возражений. Маленький живодер при этих словах сильно приуныл, а Пегий, наоборот, приободрился — аж весь сияет изнутри. Большой человек этот Колян. Сразу видно, что не „шестерка“, как Витек покойный, мир его праху. И на все проблемы Пегого ему, Коляну, глубоко наплевать: у него со мной свои счеты. Мне немного лестно стало, что он сам сюда пришел. Значит, хорошую цену за мою шкуру дать готов. И за жизнь, разумеется. Но я-то не продаюсь, совсем не продаюсь, даже так дорого. Бандитский разговор тем временем заглох. Я ждал довольно долго и уж совсем было собрался обнаружить свое присутствие, но внутреннее чутье удержало меня. И правда, скоро Коляну самому надоело сидеть в тишине. — Что-то не видать твоего дружка Бешеного, а, Пегий? — подзадорил он. — А говорил, примчится, как собачонка на свист… — Примчится-примчится, Колян, не сомневайся, — залебезил перед ним Пегий, — ради своего Беленького собственной шкуры не пожалеет! Эх ты, думаю, царек мой Пегий! Видели бы сейчас твои вассалы, как ты с протянутой руки дерьмо жрешь! Колян, видать, тоже о Пегом мнения невысокого: лишь хмыкнул в ответ на все его излияния. А того будто прорвало: — Уж чего он только не делал, Бешеный-то, ради Беленького своего! Из стаи ушел, от вожака отказался, чтобы с ним… Тут уж я не выдержал: — Ну, хватит, Пегий, — говорю, — утомил! Они, конечно, чуть не обделались от неожиданности, и я, понимая это, почувствовал, как во мне растет прежняя наглость и уверенность в себе. VIII Первым из них, конечно, Колян в чувство пришел. Осмотрел он меня с прищуром, да и говорит: — Вот ты какой, значит, Бешеный… Чувствую, оценил он меня правильно: ни убавить, ни прибавить, — и уж я-то ему намного симпатичнее Пегого, если здесь это слово вообще к месту. Сверлит меня Колян взглядом внимательным своим, но в глазах-то любопытства больше, чем ненависти. Значит, понимает, что моя жизнь — это жизни „шестерки“-Витька не ровня. Но при этом, как всякий сильный человек, меня он добром не отпустит и к ответу приставит по полной мере. А на меня ерничество напало: — Нет, Колян, — говорю, — это я еще не Бешеный. Смирный я сегодня… Колян-то проглотил эту пилюлю, а вот мелкий живодер аж захлебнулся от ярости. Ружьишком у меня перед рожей трясет: — Дай-ка, Колян, я его шлепну! — кричит. — Тут же, чтобы не мучиться! Колян на него рявкнул: — Заткнись, Мелкий! Надо же, как я его угадал! Мелкий заткнулся, как велели, а Колян обхватил своей лапищей дуло винтовки, мне под нос подвел и говорит вкрадчиво: — А что, Бешеный, если мы и вправду тебя здесь шлепнем? Я не испугался совсем. То есть абсолютно. Знал: Колян не шлепнет, он — не этот Мелкий-визгун, он всё наперед просчитывает, и расчет у него сейчас совсем другой. — Не-ет, — отвечаю, — на мокруху вы не пойдете. Потом — другое дело, а сегодня я какой-никакой, а человек! Верно сказал, в общем: не станет Колян из-за Пегого так мараться. Да если б они и захотели меня пришить по-тихому, то давно пришили бы, а не стали на Плешивой поляне мне встречи назначать. Но, гляжу, Колян дуло от моего носа убирать не спешит, ноздри у него раздулись, рожа зверская… Решил я его поторопить: — Да и потом, — говорю, — я вам живой нужен. Тут только Колян усмехнулся и резко ствол от меня отпихнул. Мелкий чуть было не пальнул от неожиданности. Ну да ладно — хорошо, хоть на ногах удержался. — Молодец, соображаешь, — похвалил меня Колян. — Ну, коли так, то — к делу! Сели мы кружком, они меня еще и куревом угостили — идиллия! Пионерский лагерь, да и только! Я, конечно, покуриваю легонько — не приучен к этому делу, — а сам всё слушаю и про себя смекаю, как на этот раз выкручиваться. А Пегий — тот соловьем поет, планчик свой мне излагает. А планчик у него — закачаешься! До того он все детали гладко расписал, что я ушам своим не поверил, хоть и ждал от него какой-нибудь гадости. — Мы, Бешеный, — поет наш царек, — на второй день полнолуния с тобой драться будем. Разрешаю тебе пару раз отскочить. Ну, разок куснуть для правдоподобия. А потом уж — не обессудь… Мало, значит, ему меня убить — надо еще и на косточках поплясать! Но я молчу, вроде не очень и понимаю, что это „не обессудь“ на самом деле обозначает. Думаю, пусть-ка они еще чуток картишки свои раскроют — тогда и поиграем. Колян тоже помалкивает, сигаретку смолит да на меня щурится. Потом не выдержал: — Что ж ты, Бешеный, про Янека своего не спросишь? — А что, — говорю, — спрашивать-то? — Как это — „что“? — Колян удивился. — Будто и впрямь не знаешь? — Знаю, — усмехнулся я горько, — только сейчас спрашивать без толку, а мертвый я с вас ничего уже не спрошу. И гарантий никаких… Колян на меня серьезно посмотрел, цигарку откинул и говорит: — Я — твоя гарантия. Как только Пегого дождусь, выпущу твоего Белька — слово даю. Молодец Колян, хорошо ситуацию сечет, да и я, видать, ему приглянулся, раз он на такой поступок расщедрился и слово дал. Пегий аж рот разинул: — Ты что, Колян! — шепчет. — Перед кем ты… — Тихо! — Колян говорит. — Не тебе, собака, меня учить. Я так решил, а ваши оборотничьи дела меня не касаются. Заткнулся Пегий — видит, нечего делать; ну, а я по коленкам себя хлопнул, поднялся: — Ладно, — говорю, — я тебе, Колян, верю. И ушел, не оборачиваясь. Не люблю, когда смотрят, как я плачу… IX Луна… Эх, что за луна сегодня! Я прямо остолбенел, когда увидел. Стоял и думал, думал… Иногда лунный диск начинал плясать в глазах, дробился на мелкие кусочки, но я только тряс мордой, чтобы смахнуть ненужную слезу, и всё смотрел, снова и снова. Обычно в первую ночь полнолуния я, бывало, весь лес обегаю, с ума схожу от свободы и мощи! А вот сегодня простоял, как заколдованный, до самого рассвета, не в силах отвести взгляда от ровного лунного диска. И откуда только берется в ней эта таинственная и страшная сила, которая дает такую власть надо мной? Почему мне хочется орать от радости, когда я вижу, как луна разрастается в черном небе, ночь от ночи постепенно превращаясь в идеальный круг? А когда она умирает, я становлюсь полной немощью и ничтожеством. Это повторяется уже бессчетное число раз, но всё никак не привыкну… Всегда врасплох застает меня первая дрожь перед превращением, а потом наступает ночь — мое время, мое золотое времечко! И так же внезапно пришла эта первая ночь полнолуния, и завтра я должен умереть… Бог ты мой, как же подыхать-то не хочется! Да еще так пошло — от гнилых зубов Пегого! Я всегда был и буду сильнее этой шелудивой твари, а вот поди-ка — стою, давлюсь своими соплями да на луну глазею… Как же так? Разве растерял я всю былую гордость? Неужели дам так просто втоптать себя в дерьмо? И неужто сам подлягу под грязного подонка, которого в свое время не добил на Плешивой поляне? Мне хотелось взвыть от таких мыслей, но я стоял и молча таращился на луну. А когда звезды на востоке стали тускнеть, вдруг ринулся напролом сквозь лес, не разбирая пути-дороги. Носился кругами, скакал в стороны, кубарем катался по мокрой траве и, наконец, затих, постепенно приходя в себя. Чем был вызван этот неожиданный всплеск? Нет, я не озверел с тоски и даже не сошел с ума. Просто снова стал Бешеным, самим собой, и твердо усвоил одно: за свою жизнь я еще повоюю! X Я ворвался на Плешивую поляну, как черный вихрь, без сигнала, нарушив все неписаные правила. Плевать! Я — Бешеный, и всегда был вне закона! Пусть замрет лес, пусть и вся оборотническая братия трясется, закатывая глаза и поджимая хвосты от страха, как помойные псы. Пусть прошибет холодный пот выскочку-Пегого, когда он поймет, что я не сдался… Он не понял. Вытрусил навстречу, заваливая дряблую задницу влево, но тем не менее очень гордый и уверенный в своей победе, в том, что все тузы у него на руках и игра сыграна. Что ж, излишняя заносчивость никогда не была полезна, особенно когда на кон поставлена твоя жизнь. Я мелко задрожал от накатившего возбуждения. Меня охватил жгучий азарт охотника, который играет с глупой дичью, а она сама, вот так же гордо и уверенно, как Пегий, идет на верную погибель. Я захотел продлить удовольствие от игры и скользнул наперерез, опасно открыв свой незащищенный загривок ощерившейся пасти Пегого. Но старина Пегий оказался полной развалиной, намного хуже, чем я предполагал. Реакция у него была явно запоздалой, и он даже не сообразил напасть. Неужто всерьез полагал, что я умру сам, без его помощи? Эта мысль меня развеселила и обозлила. На мгновение мне захотелось закончить всё единым броском, но я сдержался — слишком уж просто, не в моем духе. Я снова прошил пространство в неосторожной близости от челюстей Пегого, на этот раз подставив ему левую лопатку. Пегий слабо тявкнул и коротко хрустнул непослушной пастью. И эта падаль хотела меня побить? Меня, Бешеного?! Тут я окончательно решил, что третьего раунда игры в поддавки не будет, потому что мне еще предстоит изнурительная борьба за Янека, и надо беречь силы, а не тратить их на бесцельные ужимки и прыжки. Пегий всё так же обалдело торчал посреди Плешивой поляны, когда я медленно и решительно пошел на него. Он глядел, как я приближаюсь, неумолимый и смертоносный, обиженно лупал единственным глазом, пытаясь своим скудным умишком осмыслить происходящее… До него дошло слишком поздно, только когда мое горячее дыхание взъерошило шерсть на его тощей шее. Мне даже стало немного жаль Пегого за непроходимую глупость. Но ненадолго, потому что недоумение в его единственном глазу вскоре сменилось не злостью, не ненавистью, а паническим ужасом. Тогда и от моей жалости не осталось и следа. Он недостоин жизни, этот Пегий. Собаке — собачья смерть! Пегий попытался отступить, удрать, но я ему не дал. Шкура у него оказалась старческой и обвисшей, он бился в ней, как в мешке, сучил в воздухе костлявыми лапами и жалобно скулил. И я вздохнул с облегчением, когда под моими зубами хрустнули шейные позвонки и судороги обезглавленного тела прекратились. „Вот и всё, — подумал я, разглядывая окровавленные останки. — На этот раз Пегий навсегда ушел туда, откуда однажды ему удалось выбраться на горе мне и Янеку. Его поганая кровь смешалась с землей, и теперь на Плешивой поляне уж точно ничего не вырастет отныне и во веки веков. Аминь“. На всякий случай я поддел носом и откатил подальше от тела оскаленную голову моего смертного врага — просто из суеверного страха, что он опять срастется воедино. И еще одно обстоятельство встревожило меня не на шутку. Я никак не мог понять неестественную тишину, нависшую над Плешивой поляной. Стая ушла, не дождавшись финала моей кровавой разборки с Пегим. Был ли в этом злой умысел или мой просчет — не знаю, думать особо было некогда, да и незачем. Одно было ясно точно: стая поняла, что я дрался на Плешивой поляне вовсе не затем, чтобы стать их блохастым царьком, и главная моя игра еще впереди — игра без каких бы то ни было правил. Это страшило, дурные предчувствия жгли нутро и заставляли ежиться от одной только мысли о том, что ждет меня впереди. Но плевать на все предчувствия! Ведь я — Бешеный, мне ли внимать гласу рассудка? И, очертя голову, я ринулся навстречу той беде, которая звала из густой черноты леса со стороны живодерни. Я знал эту беду в лицо, поэтому воинственным кличем возвестил ей, что принял вызов. Мой хриплый вой шарахнулся к небесам и, несколько раз вернувшись слабеющим отзвуком, затих. Колян! Колян, я иду к тебе! XI Я старался идти совсем неслышно, чтобы даже чуткие к любому движению сухие сосновые иглы не шептались, ведя отсчет моим шагам. Я подкрадывался, играя с драгоценной добычей в „тише едешь — дальше будешь“. Я был начеку. Но Колян заметил меня всё-таки слишком рано. В ясном свете полной луны было хорошо видно, как он вздрогнул и насторожился, то ли краем глаза уловив в кустах мою неясную тень, то ли нутром почуяв неладное. — Эй! — негромко позвал Колян, и голос его едва заметно дрогнул от страха, а рука непроизвольно натянула поводок, на котором он держал моего Янека. Тот сидел смирно, неподвижным белым столбиком, только подергивались чуткие уши, выдавая сильное волнение: мальчик уже почуял мой запах и ждал… — Эй, — еще раз, совсем уж неуверенно, протянул Колян, и я понял, что пора показаться, иначе он пальнет по кустам из своей двустволки — и поминай, как звали. Я вышел, усердно хромая и кособоча зад, надеясь задурить голову моему противнику. Но Колян уже пришел в себя и обрел способность моментально оценивать ситуацию, поэтому сыграть под Пегого не удалось. Колян почти сразу же узнал меня. — Бешеный, ты?! — крикнул он и, не дожидаясь ответа, вскинул ружье. …Огненный комок больно ударил в грудь, и тугая волна воздуха откинула меня назад. И тотчас белая молния сверкнула в лунном свете — это Янек взвился вверх, и Колян, не выдержав его напора, нелепо взмахнул руками, выронил ружье и завалился на спину, пытаясь отчаянными шлепками оторвать от своего горла разъяренного белого зверя. Я понял, что сейчас произойдет непоправимое. Преодолевая тошноту и слабость, попытался было встать, но обессиленно рухнул на землю, и на меня обрушилась душная чернота… * * * Эпилог Первым, что я увидел, открыв глаза, была кровь. Вернее, потом я понял, что это кровь, а тогда воспринял ее лишь как красный цвет. Кровь. Много крови. В последних судорогах превращения я хватал ее раскрытым ртом, и от солоноватого вкуса к горлу уже подступала тошнотворная волна. Вскоре судороги прекратились, но еще некоторое время я лежал в полуобморочном состоянии, не в силах пока осознать, что же со мной произошло этой ночью. Постепенно я пришел в себя, вспомнил и похолодел от ужаса. Потом попытался подняться, стараясь не смотреть на залитый кровью труп. Но всё же не выдержал и глянул. Он был истерзан и выпотрошен, как ватная кукла. Я с трудом поверил, что весь этот кошмар — дело моих зубов, а лежащий бесформенной массой человек — моя первая жертва. Судорога снова перехватила горло, и меня тут же вывернуло наизнанку прямо на все эти кишки и кровавые пузыри. Стало немного легче, и я, шатаясь, побрел искать Бешеного. Долго разыскивать не пришлось. Он лежал там, куда его отбросил выстрел Коляна. Еще живой… Но голова была неестественно запрокинута назад, из открытого рта вырывалось хриплое дыхание и окровавленная грудь мелко подрагивала в такт. Я рванулся было к нему, но оступился и рухнул рядом на колени. Резкая боль пронзила левую ногу, но мне сейчас было уже не до того. Осторожно обхватив голову Бешеного, я приподнял ее, чтобы было легче дышать. И тут заметил, что по его лицу, мешаясь с каплями пота, текут мелкие злые слезы. Помню, это меня изумило — никогда раньше не видел, чтобы он плакал. Может, именно в тот момент я действительно в полной мере понял, что Бешеный совсем не бессмертен и может умереть прямо сейчас, у меня на руках. Время шло, а я всё сидел, склонившись над ним, стараясь вовремя утирать пот и слезы с разгоряченного лица. Наверно, надо было бы отнести моего умирающего друга куда-нибудь подальше от этого страшного места — ведь рано или поздно Коляна могли хватиться, выйти на поиски, и тогда непременно наткнулись бы на нас, голых и безоружных. Да, так говорил рассудок, но я боялся, что вытрясу из слишком ослабевшего тела остатки жизни. Да и в тот момент, говоря откровенно, мне было чихать на всё и на всех, кроме Бешеного. Когда же совсем рассвело, и лучи утреннего солнца теплыми полосами пронзили чащу, Бешеному стало заметно легче. Он пришел в сознание и даже открыл глаза. Сейчас он выглядел настолько здоровым, что я понял: это последние минуты его жизни. Я улыбнулся дрожащими губами, стараясь при этом не расплакаться, и сказал: — Бешеный, можно, я тебя поцелую? Он улыбнулся мне в ответ, будто не веря своему счастью: — У тебя же весь рот в крови… — Да пустяки, знаю, — отмахнулся я и наклонился к нему. Наши губы сплелись в поцелуе, и волна счастья мягко захлестнула меня. Этот поцелуй отнимал много сил, но им невозможно было пресытиться, и я не отнял своих губ до тех пор, пока не почувствовал, что целую мертвое тело. Бешеного не стало. Только теперь я мог дать волю слезам, и они капали на бесчувственное уже лицо, застывая на мертвых щеках крупными каплями. Казалось, он плачет сам, но взгляд его был ясен, а губы еще хранили след улыбки — ведь он умер счастливым. …Вечером я вышел к логову. Там уже готовились к последней ночи полнолуния, выбирались из норы, валялись по траве, разминая затекшие суставы… Один из них, смутно знакомый, заметил меня и, видимо, узнал: — Эй, беленький, ты кто? — спросил он и сделал несколько робких шажков мне навстречу. — Уж не Янек ли? Остальные, как по команде, застыли, внимательно разглядывая меня в упор. — Нет, — гордо ответил я и, повинуясь шальной мысли, мелькнувшей в мозгу, добавил: — Зовите меня — Бешеный!.. И презрительно сплюнул под ноги, увидев, какое впечатление произвело на них мое новое имя.
Комментариев к сообщению: 0  Комментарий  
  #12  
Старый 01.02.2010, 12:42
Дан вне форума Дан

Доверенный - Trusted


Russian Federation
Gay pirates Гей пираты
Регистрация: 21.12.2009
Сообщений: 900

Total 'Thanks' Received by This User = 0 за это сообщение
1,472 всего

Репутация: 2029


По умолчанию

Голубые бушлаты Глава 1. Вступление Так бывает, что в жизни порой Все вершится фатальным сюжетом. И сейчас, всем, кто рядом со мной, Я хотел бы поведать об этом. Полюбил паренек паренька, Но не ведал, как в этом признаться. Лишь в мечтах воспарял в облака, Другом вновь продолжал любоваться. Служба мчалась своим чередом, Проносились серые дни. Как-то в бане солдатской вдвоем Почему-то остались они. Здесь все же следует прерваться, Герою слово передать. Ведь я могу и ошибаться, Герой же вам не будет врать. Рассказ Андрея Привет. Меня зовут Андреем, Весной призвался я служить, И летом, встретившись с Сергеем, Смог беззаветно полюбить. Два года. Много или мало? Ответ довольно сложно дать. Скажу лишь откровенно, прямо: Я бы пошел служить опять. И предвкушая то томленье, Что охватило вас сейчас. Начну, чуть скрыв свое волненье, О банной встрече рассказать. Раздевалка Смотря, как друг мой раздевался, Не в силах взгляда отвести. Я созерцал и любовался Не видя уж назад пути. Он прочь откинул гимнастерку И снял рубаху с сильных плеч. Я под трусами видел горку Ту, что хранила красный меч. Я был не в силах удержаться Трусы намокли как-то враз. И стал быстрее раздеваться Душой предчувствуя экстаз. И вот, отбросив прочь одежду, Все для себя уже решив. Я, в сердце затаив надежду Во след за другом поспешив. Душевая Он под струей стоял и мылся, Лаская член своей рукой. И я в него глазами впился: О, боже, до чего большой. Меня окинув томным взглядом Без слов ко мне он подошел. Со мною оказавшись рядом, Он осмотрел мой знойный ствол. Потом обняв за ягодицы Меня прижал к своей груди. Вокруг как будто пели птицы И он шептал мне о любви. Я думал, мне все это снится, Что это просто дивный сон, Но руки сжали ягодицы И я услышал сладкий стон. Мне показалось, это свечка Внезапно обожгла живот. Как горяча кровь человечья, Что налила заветный плод. И спину обхватив руками Я посмотрел в его глаза. И губы мы нашли губами Зачем теперь нужны слова. А как он жадно целовался! Тянул безумный сок любви. Я оторваться не пытался: Люби мой друг, меня люби. И тут он отнял свои губы И принялся ласкать сосок, А я, еще не веря в чудо Кисть запустил в его лобок. Я ощутил своей рукою Оазис кружевных волос. И в том оазисе, не скрою - Нашел ответ на свой вопрос. И предвкушая восхищенье Рукою ствол его обнял. Мы будто ребятня резвились, Что лучше быть еще могло? И тут, не выдержав томленья Встав на колени перед ним, Я, предвкушая наслажденье, Дал волю вновь губам своим. Они коснулись обжигаясь Его упругого ствола. И языком чуть-чуть играясь Я ощутил тепло сполна. И осторожно, очень нежно, Обняв губами дивный плод. Я пальцы запустив в промежность Пустился в пламенный полет. Закрыв глаза и наслаждаясь Теплом, что я ему дарил Он, в удовольствии купаясь, Над миром в облаках парил. И тут его упругий пенис Изверг наружу белый сок, Чуть содрогнулись колени И блажь ударила в висок. Мне окропив чело тем соком, Он испустил блаженный стон. И по ушам его наскоком Промчался колокольный звон. Он молча преклонил колени В мой рот проникнув языком Сказал, что видел наслажденье, Но с этим не был он знаком. Я промолчал и не ответил Мне было просто хорошо. Ведь в том пленительном минете Я неземную блажь нашел. Летит минута за минутой, А он не думает спешить. В пространстве, что для нас сомкнуто Я мог бы сотню лет прожить. И вот он все-таки решился, Мой член губами он обнял. В блаженный рай мне путь открылся. Экстаз безумный испытал. Я испустил мужское семя, А он меня не отпускал Вновь хрусталем разбилось время, А он сосал все и сосал. Он наконец-то насладился И отпустил опавший ствол. И в этот час мы клятву дали Друг другу верность сохранять. Лишь одного тогда не знали, Что надлежит нам испытать. В казарму поздно возвратились. Разделись и собрались спать, Но вспомнив то, что не подшились Пошли сей казус устранять. Бытовка И вместе с ним зашли в бытовку, Что я, что он, в одних трусах. Я, продевая нить в иголку Заметил грусть в его глазах. И подойдя, вопрос я задал: -Что ты грустишь, мой милый друг. На что он повернулся задом Лицо, уткнув в ладони рук. Я видел, что-то происходит, Но, что? Увы, не мог понять. Что друга моего изводит? И я решил его обнять. К нему руками потянулся, Прижав его к своей груди Щекой плеча его коснулся Сказав тихонько: "Прекрати." Он от лица ладони отнял И посмотрел в мои глаза. Я сразу даже и не понял, Что он желает мне сказать. О чем поведал Сергей Его рассказ, такой печальный Стрелою сердце мне пробил. Он описал, как изначально Его один сержант любил. Все началось, когда призвался И проходил он карантин. Сержант один доколебался Скотина, сволочь и кретин. Не спал сержантик, ожидая, Когда придет волшебный сон. Трусы, все больше намокая, Вздымались пламенным шатром. Сержант сказал ему: "Не бойся, Ложись скорей ко мне в кровать. Уйми волненье, успокойся И член мой начинай ласкать". Серега лег под одеяло, Сержант его рукой обнял И огнедышащее жало К солдату в тот же миг прижал. Сергей расслабился немного, Подумав: "Пусть уж будет так, Коль мною выбрана дорога". Разжал сомнения кулак. Сержант все ближе прижимался, Сергея в губы целовал. Все что-то говорить пытался И нежно член его ласкал. Затем извлек свое он жало, Сергею в руку положил. Оно горело и пылало, И он его ласкать просил. Обняв, сей ствол своей рукою, Мой друг почувствовал тепло. И будто что-то неземное Ему сознанье обожгло. Он осознал, как то приятно Ласкать рукой горячий ствол, Водить его туда, обратно. Не зря, наверное, пришел. Куда-то спряталась гордыня. По телу разлилася блажь. Рука, как будто бы рабыня, Поймала сладостный кураж. Сержант затих и наслаждался. Был в мыслях где-то далеко. Затем чуть-чуть вперед подался, Разлив парное молоко. Сергей немного испугался, Но понял, что так должно быть. От члена в миг не оторвался И продолжал рукой водить. Сержант любовью насладился, Освободил опавший ствол. Чуть от Сереги отстранился И тихо разговор повел. "Ну, вот и все, а ты боялся. Все было очень хорошо." В любви своей ему признался И попросил прийти еще. Сергей недолго колебался, Сказав, что завтра вновь придет. С постели быстренько поднялся И тихо двинулся вперед. Но сразу не найдя покоя, Серега в туалет пошел. И ствол, массируя рукою, До извержения довел. И смыв "молочные" остатки, Поняв, что очень хочет спать. Сон, предвкушая слишком сладкий, Он опустился на кровать. Так продолжалось все три ночи. И каждый раз сержант твердил, Что очень он минета хочет. На что Серега говорил: "Я не готов еще к такому. Давай немного подождем". И вновь тот ствол ласкал рукою И поливал себя дождем. И вот однажды он решился На шаг заманчивый такой. В сержантский ствол губами впился, Лишь помогая чуть рукой. О, это было просто что-то. Вкус незнакомый, но живой. И эта знойная работа Его накрыла с головой. Он не умел, но так старался Другому сделать хорошо. Теплом головки упивался И думал, что он в ней нашел? Сержант же от такого счастья Язык чуть свой не проглотил. Держа Серегино запястье, Другой мошонку теребил. Затем дрожащими руками Сергею он виски сдавил И своего вулкана пламя Он прямо в рот ему пролил. Когда низверглось это чудо, Сергей порядком подустал. И не забудет той минуты, Когда все это он глотал. Как было это все ужасно И в то же время хорошо. Как ни старался, все напрасно. Ответа так и не нашел. Как я хотел взамен Сергея С сержантом в ту минуту быть. Ртом ощутить мужское семя И без сомненья проглотить. Щекой к его бедру прижаться И ею ощутить тепло, Рукой с мошонкой поиграться И ртом своим объять ее. И так лежать в одной постели В блаженном рае голубом. А как бы Вы того хотели, Но мы продолжим о другом. Сергей лежал в своей кровати И воевал с самим собой. Рассудок будто неприятель Клеймил его: "Ты - голубой". А сердце же ему шептало: "Поверь, все будет хорошо, Лаская ртом сержанта жало, Ты ведь призвание нашел". И он, не зная кому верить, В душе сомненье затаил. Решив, однако, все проверить, Глаза под утро лишь закрыл. Сколь продолжались бы те встречи Никто не знает, и не знал. Но карантин, увы, не вечен. И вот присягу он принял. Сержант же, получив "старшего", Вещички в чемодан сложил. Сказав Сереге лишь два слова, К родному берегу поплыл. Серега же служить остался. Дни полетели чередой. Лишь по ночам он увлекался Самозабвенною игрой. Дождавшись, чтобы все уснули, Свой член рукою обнимал. Того сержанта поцелуи Он с наслажденьем вспоминал. Недолго этим увлекался, Так как в один из летних дней С ним томным взглядом повстречался Уже известный Вам Андрей. И, потеряв покой однажды, Поняв, что просто полюбил, Он взором полным сладкой жажды С надеждою за мной следил. Признаться тоже не решался. И только лишь в своих мечтах Со мною сладко целовался, Рукой безумствуя в трусах. И тут один момент случился, Который нужно описать, Как я с ним рядом очутился, Заняв соседнюю кровать. Что испытал тогда Серега, Холодный душ или вулкан, Лишь руку протяни, потрогай. Так близко милый мальчуган. И, изложив свой путь подробный, Не поднял он печальных глаз. Лишь только член его огромный В трусах вздымался в этот час. И мой опять теплом налился, И руки молча опустив, В его трусах я очутился И простонал, глаза закрыв. В моих ладонях было пламя То, что пульсирует огнем. Ведь это мой любимый парень, Все думы сладкие о нем. Пониже мы трусы спустили И, погасив в бытовке свет, Руками только лишь любили, Не сподобляясь на минет. А в миг, когда фонтаны били, Мы губы сладостно сплели. Росой горячей окропили Волос кудрявых кучери И в этом пламенном экстазе Мы позабыли все вокруг. Любовь накрыла в одночасье, Сплела тепло усталых рук. Затем в постелях засыпая, Мы рук своих не развели. Еще не раз мы проливали Фонтанов буйные струи. Как тяжело порой похмелье, Еще больнее от любви. И нынче буйное веселье Мы ощутили, черт возьми. С кроватей ночью нас подняли, Препроводили в туалет. Задачу четко описали, Оставив там встречать рассвет. Мы, не теряя ни минуты, Друг с другом сблизились в тот миг. Тела и руки вновь сомкнуты, И ночь лишь только для двоих. Мы в поцелуе жарком слились, В глазах любовные мечты. Стволы опять теплом налились, Вновь обжигая животы. Затем Сергей своей рукою Меня так нежно развернул, Прижав к себе уже спиною, Вновь бугорком ко мне прильнул. И, чуть дыша, шепнув на ухо, Нагнуться ниже попросил. Меж ягодиц, где было сухо, Язык шершавый водрузил. Там, смазав все своей слюною, Он из трусов свечу извлек. И той зажженною свечою Промежность вдруг мою обжег. Еще сказал, что будет больно, "Но ты, мой милый, потерпи". Я застонал почти невольно, Огонь почувствовав внутри. Он проникал в меня все дальше, А я безудержно стонал. Ведь чувств таких, скажу вам раньше, Я никогда не ощущал. Да, было больно, я не скрою, Но в этот миг и в этот час, Вняв возбужденье неземное, Безумный испытал экстаз. Узрев все это, до отказа Он в глубину стволом проник. И море сладкого экстаза Пролил в меня его родник. И, отпустив стальное жало, Что пролило в меня тепло, Я ощутил, вздохнув, устало, Как по ногам оно текло. Сергей обтер мою промежность И очень трепетно обнял. В его глазах светилась нежность, Которой раньше я не знал. Его уста так и манили В них погрузить упругий член. Чтоб обнимали и любили, Его, забрав в глубокий плен. И, опустившись предо мною, Рукой, обняв мой пистолет, С моей головкой наливною Он начал вытворять минет. И вновь в безудержном экстазе Я в небе над землей парил, Как было велико то счастье, Что милый мне тогда дарил. Не описать, увы, словами Тех ощущений в этот час. Тепло, даримое губами, Срывало слезы с моих глаз. Мои, сжимая ягодицы, Член языком своим ласкал. Любовным соком насладиться Он слишком горячо желал. И, осознав его желанье, Стараясь друга ублажить, Струи горячей возлиянье Я смог в его уста вложить. Он, жадно проглотив микстуру, Моих коленей дрожь унял, К ногам свою мускулатуру С безумной силою прижал. И было что-то в том слиянье, Что? Неизведанно пока. Как будто это изваянье Слепила скульптора рука. Вот что случилось этой ночью. Меня прошу не осуждать. Ведь я хотел довольно точно Вам это все обрисовать. Увольнение День ото дня родней и ближе Друг другу становились мы. Порой срывало наши крыши, И опускали вновь штаны. Конечно, оба понимали, Что засветиться - не дай бог. Но лишь друг друга обжимали, Как вновь сбивалися с дорог. Однажды, как-то в воскресенье, Погожим утром сентября, Мы получили увольненье, Об этом вспомнил я не зря. И сей момент хочу подробней В своей поэме описать, Прошу лишь Вас дышать свободней И руки из трусов убрать. Мы вместе вышли за ворота И по дороге вдаль пошли. Пройдя четыре поворота, С дороги на тропу сошли. Тропинка, быстро убегая, Нас заводила в дивный лес. И я, Серегу обнимая, Рукой к нему в штаны полез. Он не хотел сопротивляться. Его свеча зажглась огнем. Сказав лишь: "Надо затеряться", С тропы свернули в бурелом. Сколь продирались мы сквозь ветви, Не буду я о том писать. Но вот мелькнул участок светлый, И шире стали мы шагать. И, оказавшись, на поляне, Залитой солнечным лучом, Мы, молча, скинув одеянье, В объятье слились горячо. Губами губы мы искали, Кружили в танце меж листвы, А в это время набухали Любви заветные плоды. И вот упали мы на траву, Тела сплелись в одном клубке. Как будто горькую отраву В своем зажал я кулаке. Мы безудержно целовались, Лаская нежные тела. В природной зелени купались, Забыв о том, что есть слова. Затем легли друг против друга И рты коснулися стволов, Тех, что вздымаяся упруго, Ловили в сети свой улов. Друг друга нежно мы ласкали, Желая дивный сон испить. Мы долго этой встречи ждали, Стараясь время торопить. И вот низверглось это пламя, Все обжигая на пути. И голубой свободы знамя Мы продолжали все нести. Над нами небо голубое, И лес в округе голубой. Блаженство просто неземное, И мой мальчишка дорогой. Я лег на спину, утомленный, Подставив грудь свою лучу. Лишь только пенис возбужденный Кричал: "Еще, еще хочу!" Сергей, узрев такое дело, Мой член своей слюной смочил. И, опуская свое тело, На моего "коня" вскочил. И, разрывая плоть живую, Член в ту пещеру проникал. Сергей, не чуя боль тупую, На мне как всадник поскакал. Вновь тел безумное сплетенье Все заставляло позабыть, А блажь короткого забвенья Хотела только лишь любить. И время быстрою стрелою Пространство разорвало нить. Экстаз горячею струею Мои сумел глаза закрыть. Сергей же, не сойдя с помоста, Свой член рукою обхватил И, оголив стоящий остов, Мне грудь росою окропил. И та роса своим накалом Мне кожу нежно обожгла, А я смотрел, как опадала Его потухшая стрела. Затем он лег со мною рядом И начал грудь мою ласкать. Сказав, глядя влюбленным взглядом, Что не мешало бы поспать. И мы уснули безмятежно, Как могут лишь младенцы спать. Обнявшись горячо и нежно, Летая в облаках опять. Мальчишек мы теперь оставим. У них любовь и благодать. Свои же взоры мы направим Опять в сержантскую кровать. Глава 2. Голубые погоны. Необходимо разобраться, Что сделало его таким. Как стал он в пацанов влюбляться, Прохода не давая им? И так же, как и в первой части, Чтобы не врать ни капли вам, Пусть нашей повести участник Нам обо всем расскажет сам. Я только чуть его представлю, Его как личность опишу. А после слово предоставлю, Все вам поведать попрошу. И анонимность соблюдая, Его мы Мишей назовем. И даже в принципе не знаю, Что рассказать еще о нем. Чуть ниже среднего росточка, Не толстый, но и не худой. Хитер, но все же неиспорчен Еще игрою голубой. Весной попал он в эту роту. Присягу верности принял. И как-то в ноябре, в субботу Дневальным у дверей стоял. Теперь пусть сам про все расскажет, Что приключилось с ним в ту ночь. Пусть даже что-то приукрасит, Надеюсь, вы, друзья, не прочь. Рассказ Михаила Так вот, тогда была суббота, И я на тумбочке стою. Давно спала сном крепким рота. Я думал, что один не сплю. Но я, однако, ошибался. Не спал в ту ночь и замполит. Он по казарме ошивался. Я думал, что-то он юлит. Вот полночь уж давно минула. Меня в бытовку он позвал. Лишь только тень моя мелькнула, Он нежно так меня обнял. В любви мне тут же объяснился, Сказав, что другом хочет стать, Руками в тело мое впился Стал булочки мои ласкать. Я даже не сопротивлялся, Друзья, не знаю почему. Мой член в штанах не помещался, И это нравилось ему. И сквозь штаны его лаская, Ширинку молча расстегнул. Кальсоны ниже опуская, Он с умилением вздохнул. Себе отчет не отдавая, Я робко перед ним стоял, А он, колени пригибая, Губами вдруг мой член обнял. И я, скажу вам, удивился. Такого вовсе я не ждал. К стене спиною прислонился И просто наслаждаться стал. И это было так приятно, Так хорошо и так легко. Дороги не искал обратно, Летая в небе высоко. Я понял, что сейчас прольется, Ему об этом прошептал. Вот-вот, я думал, оторвется, А он все дальше продолжал. И я, не в силах удержаться, Такое счастье испытал. А он не думал отрываться, Мой член безудержно сосал. Сумев же мною насладиться, Свои глаза ко мне поднял. Руками обнял ягодицы И еле слышно застонал. А я же, испытав тревогу, Что может кто-нибудь войти, Стал заправляться понемногу, Чтобы "на тумбочку" идти. Но он, в глазах увидев льдинки, Рукой дорогу преградил И член достав свой из ширинки, Меня о том же попросил. Но я не стал, я отказался. Себе представить я не смог, Чтоб нежных губ моих касался Тот ствол, торчащий между ног. Он умолял меня об этом И даже что-то обещал. Но вкус солдатского минета В ту ночь он так и не узнал. Прошло дней много с этой встречи, Но я о ней не забывал, И, спать ложася каждый вечер, О том безумстве вспоминал. Друзьями так мы и не стали, Хоть он мне много помогал. Порою вновь штаны снимали, И он опять мой член ласкал. Меня просил не раз об этом. Заставить так и не сумел. Прошла весна, настало лето, Но я, увы, не захотел. Немножко все же он добился, Я член его рукой ласкал. А пару раз он изловчился И в анус членом проникал. Восьмое марта, помню, было. Ко мне в каптерку он зашел. Взглянув в мои глаза игриво, Меня к себе домой повел. Попили кофе или чаю, Уже не помню точно я. Увидев то, что я скучаю, Он нежно вновь обнял меня. Мы очень сладко целовались, Одежду, скинув в тот же миг. Затем в кровати оказались, В одной кровати на двоих. Мы продолжали наши ласки, И он опять творил минет. Я был в какой-то сладкой сказке, Но вновь ему ответил "нет". Он умолял, в любви мне клялся, Но я не мог ответить "да". Лишь помню, на спине валялся А он хотел войти туда. Под зад мне подложил подушку И, направляя член рукой, Воткнул на полную катушку, Пролив туда мне сок рекой. Скажу вам, больно очень было, Но я не в силах отказать. На ствол его глядел уныло И думал: "Лишь бы не сосать". Порою ночи дожидались, Когда в казарме будут спать. В моей каптерке закрывались И в омут прыгали опять. Давно уже настало лето, И август месяц наступил, Как лейтенант забыл все это И в край родимый укатил. Пожал мне руку на прощанье, За козырек потеребил. Еще почтовые посланья Писать меня он попросил. И вот, в один из дней осенних, Мне от него пришло письмо. И он в словах проникновенных Мне чувство описал свое. Но я не смог ему ответить. Не знаю даже почему. Хоть смею вам, друзья, заметить. Я все же доверял ему. Любил? Наверно, это слишком. И все же вновь к нему шагал. Ведь он мою большую шишку С таким безумием ласкал. Вот вам история простая, Таких, наверно, больше нет. Затем Серегу повстречаю, И он зажжет зеленый свет. Но это вам уже известно. Об этом автор написал. Надеюсь, все же интересно Все то, что я здесь рассказал. Теперь вернемся к лейтенанту И зададим ему вопрос: "Как голубые фолианты С собой он в Армию принес?" О службе мы пока забудем, А вспомним вот какой момент. Звать Николаем его будем. Он был тогда еще студент. И вот, когда он там учился, Азы науки постигал, В дружка-сокурсника влюбился, О нем лишь только и мечтал. В своих же чувствах признаваться Алешке не решался он. И посему любил играться Рукою со своим концом. Пять институтских лет промчались, Прощальный вечер наступил. И час, когда вдвоем остались, Наш Коля шанс не упустил. В одной кровати оказался Алешка с нашим пареньком. И Колин член в трусах вздымался Упруго-знойным бугорком. И наш Колек тогда решился, Устав в мечтах своих летать, В трусах у Лешки очутился И начал член его ласкать. Алешка же сперва не понял И отстранился от него. Но Коля друга нежно обнял, Сказав, что полюбил его. В итоге Лешка согласился. И в час, когда пришел рассвет, Друг на колени опустился И сделал пламенный минет. И все на этом завершилось. Друзья расстались навсегда. Но то, что ночью приключилось, Не позабыть им никогда. И Николай, в любви сгорая, Отправил другу два письма. Стихами чувства излагая, Уже недетские весьма. Суть тех стихов поймет не каждый, Хотя чего здесь понимать. Лишь человек с любовной жаждой Такое смог бы написать. Письма к Алексею Письмо первое Привет, Алешка, друг сердечный. Прости, что долго не писал. Бег этой жизни быстротечный Меня порядком доконал. Гоню тревоги и печали. Уйди тоска, уйди же прочь. Ты помнишь, как с тобой встречали Рассвет в короткую ту ночь. А он подкрался незаметно, Прервав безмолвный разговор, И веки наши запер крепко, Похитил разум, словно вор. Ты вспомни, как все начиналось. Мой тихий шепот, трепет рук, Дыханье жаркое сливалось. Теперь все в прошлом, милый друг. А дальше - просто миг безумства, Тепло твоих зеленых глаз. За что же тяжкие раздумья Уснуть мне не дают сейчас? Огонь я загасить не в силах, И боль свою не превозмочь. А кровь в моих висках застыла, В душе огонь, огонь и ночь. И в той ночи я снова вижу Твою улыбку в сотый раз. Я на судьбу свою обижен За то, что ты далек сейчас. Я так хочу окинуть взглядом Уже минувшие года. В разбитом сердце кровь застыла, Погас последний солнца луч. Моя звезда меня забыла И затерялась среди туч. Пройдут года, и боль разлуки Погаснет где-то позади. Так видно этот мир устроен. И нет уж сил, так дальше жить. Когда прочтешь ты эти строки, Судить меня не торопись За эти тяжкие пороки, Что в мое сердце ворвались. Перечитай моё посланье, Сквозь сердце строчки пропусти. Не зря, быть может, все старанья, А если зря, меня прости. Живи, Алешка, как подскажет Тебе зов сердца твоего, Так, как звезда твоя укажет, И впредь не слушай никого. Прощаться не хочу, не буду. Меня, мой друг, не забывай. И верь, тебя я не забуду. Люблю как прежде, Николай. Письмо второе Здравствуй, милый, здравствуй. Осень на дворе. В этот день ненастный Вспомнил о тебе. Как живешь, не знаю, А хотел бы знать. Лето вспоминаю. Скажешь: "Вот, опять". Не опять, а снова Слов не нахожу. Ровно с полвосьмого Я к тебе пишу. Вечер не удался, Дождь стучит в окно. Свет включить пытался, Но в душе темно. Почему так долго Ты не пишешь мне? Иль не видишь толка Ты в таком письме? Для тебя, быть может, Это все пустяк. И тоска не гложет Сердце твое так. Ляг в постель, укройся И спокойно спи. Ничего не бойся, Лишь любовь храни. Ведь любовь, как птица, Крыльями взмахнет. Вновь не возвратится И к другим уйдет. Спи, а я прощаюсь. Знаю, будешь ждать. Я ведь возвращаюсь, Свидимся опять". И как есть, в одежде, Дождь своей рукой Сон вернет, как прежде Подарив покой. И усну беспечно Я в ночной тиши. Сон пусть длится вечной Сказкой для души. Пусть я в нем увижу Вновь твои глаза И опять услышу Наши голоса. А когда с рассветом Ночь уйдет опять, Я письма с ответом Снова буду ждать. Лист возьми бумажный, Пару строк черкни. Для меня так важны И нужны они. С этим я прощаюсь, Вновь в рассвет иду, К жизни возвращаюсь И ответа жду. Ну, вот теперь, надеюсь, ясно, Какими чувствами томим. Все лето писем ждал напрасно, Как и повторной встречи с ним. А в сентябре его призвали Служить на Северный Кавказ. Своими пусть теперь словами Продолжит начатый рассказ. История лейтенанта Начнем, пожалуй, понемногу Припоминать об этих днях. Я испытал тогда тревогу. И грусть была в моих глазах. Я не хотел, но было надо Отправиться в далекий путь. И никого в вагоне рядом, И почему-то не уснуть. А поезд все куда-то мчался, В ночи колесами стуча. Лишь иногда печаль ложилась. И я Алешку вспоминал. Как с ним судьба распорядилась, Я только в октябре узнал. Мне с почты принесли однажды От друга моего письмо. И я, томимый сладкой жаждой, Раз сорок прочитал его. Он мне писал, что понимает, Как трудно в армии служить. Но той любви не разделяет. Сказал, что будем лишь дружить. Спасибо, друг, что эти строки Ты в трудный час мне подарил. В тот миг про все свои пороки Я почему-то позабыл. И вновь в мечтах парил куда-то, И мир вокруг опять зацвел. Но как-то вечером солдата К себе в квартиру я привел. Мы с ним о многом говорили, А после я его обнял. Но тех позывов и усилий Он почему-то не принял. Вы мне поверьте, это слишком, Да так, наверное, и есть, Когда в одних трусах мальчишка Встает с кровати ровно в шесть. Кто видел зрелище такое, Пусть мне поверит: никогда Не будет больше знать покоя Его ударная рука. Плоть молодая и живая Стоит сейчас в одном строю. Трусов палатки созерцая, Я по утрам на них смотрю. А как, скажите, отказаться И как соблазн в себе унять, Чтоб в тех трусах не оказаться И ствол губами не обнять. Но Вячеслав не согласился. Так звали, кажется, его. А я тактично извинился, Чтоб не случилось ничего. Но время шло, а страсть кипела. И как-то вновь под Рождество Я робко и не очень смело Другому предложил "родство". Ремонт, по-моему, я делал, И он мне в этом помогал. В нательном одеянье белом Умело кистью он махал. Ну как, скажите, удержаться И как в паху вулкан унять, Чтоб к мальчугану не прижаться И плоть живую не обнять? И я, друзья, опять собрался На этот бесшабашный шаг. К тому же вечер обещался Не обойтись без этих благ. Отбросив в сторону работу, Он стал готовить у плиты. А я внутри хранил заботу И эти дерзкие мечты. Когда же был закончен ужин, Сказал, чтоб он не уходил, Что будет снова утром нужен. Диван я шире разложил. Он не придал тому значенья, Разделся и собрался спать. Меня же дерзкие сомненья Вновь начинали раздирать. И мы легли под одеяло, Я погасил ненужный свет. В моих трусах свеча пылала И в мыслях чудился минет. К нему придвинулся я ближе, Рукой коснулся живота. И начал опускаться ниже, Ведь там была моя мечта. Но он на это не поддался И отвернулся от меня. И как тогда я ни старался, Не смог в нем разбудить огня. На утро как "друзья" расстались. Я попросил, чтоб он молчал. И он, к губам приблизив палец, Мне головою покачал. Дни потянулись, как рутина. И я как будто бы паук, Раскинув сети паутины, Ловить пытался вкусных мух. И вот однажды как-то в мае К нам пополненье привезли. И я, их взглядом обнимая, Не чуял под собой земли. Среди молоденьких мальчишек Я просто нечто увидал. Такую пару сладких пышек Под брюками пацан скрывал. И здесь я просто не сдержался. Нашло ведь что-то, черт возьми. И я с сержантом подвязался Их в баню мыться отвести. В него я просто взглядом впился. Фигурка - дьявольский отпад. Тогда я понял, что влюбился. Как в Лешку пару лет назад. И время понеслось галопом, А я, признаться, все робел. И, созерцая эту попу, Я так обнять ее хотел. Руки услада надоела, А как-то дальше надо жить. И я нашел другое тело, Что может голову вскружить. Того солдата звали Миша, Дневальным часто он ходил. Однажды, поругавшись с крышей, Его в бытовку пригласил. Я видел, он мне не откажет. Не тот, скажу вам, элемент. Порою верилось мне даже, Что он мне сделает минет. Так вот той ночью мы слилися Вдвоем в пустынной темноте. И наши мысли понеслися К моей безудержной мечте. Его я молча раздевая, Безумно целовал в уста. И член горячий доставая, Не помнил, что гласит Устав. Я думал только о мальчонке. Его хотелось ублажить. Порывшись языком в мошонке, Я начал член в себя вводить. А он, как мятная конфета, Лишь только чуть наоборот. По ходу страстного минета Все шире раздвигал мой рот. Я наслаждался теплотою Его упругого ствола. Мой друг, объятый темнотою, Мне тихо прошептал слова. Он мне сказал: "Я скоро кончу". И в этом видел я сигнал, Что этот сладковатый кончик Я первый языком ласкал. О как прекрасно быть поэтом, С Парнасом в небо воспарить. И этим огненным минетом Кому-то радость подарить. И тут мой мальчик задохнулся И очень сладко застонал. А я чуть-чуть не поперхнулся, Но все же дело продолжал. Испив корней младое семя, Я на Парнасе воспарил. Продев босые ноги в стремя, Для Миши нечто сотворил. Спросив: "Как ты находишь это?" - Услышал истинный восторг. Хотелось для себя минета, Но он желание отторг. А я просил его безумно, Но он, ответив: "Не сейчас", - В момент, практически бесшумно, Исчез с моих печальных глаз. Но своего я все ж добился, О чем мечтал уже давно. В меня бодрящий сок пролился, Как будто терпкое вино. И с Мишей мы уединялись Еще не раз, да и не два. Губами нежно целовались, Отбросив напрочь все слова. Я целовал его мошонку И гладил пламенный живот. А белоснежную сгущенку Он проливал в мой жадный рот. А как мечтал я очутиться Своим стволом в его устах. Мне до сих пор все это снится И в дерзких видится мечтах. Но он на это не решался, Как я его ни умолял. Рукой с головкою игрался И семя наземь проливал. Мне это как-то надоело. И мой горячий озорник, Впиваясь в молодое тело, В пещерку темную проник. Он столько жаждал наслажденья И так безудержно любил, Что в миг большого возбужденья Он в той пещере сок разлил. Мне не забыть последней встречи, И он, наверно, не забыл, Когда огонь горящей свечи Мою пещеру озарил. О, как он в ней тогда трудился, Какой же испытал экстаз, Что по нему потоком лился, Когда свечи огонь угас. С его лица он потом капал И таял на моих губах. Или мой мальчик просто плакал, Забыв в моей пещерке страх. Затем мы в августе простились, Друг друга не успев обнять. Лишь об одном договорились, Чтоб обязательно писать. И вот я снова на вокзале. Людьми заполненный перрон. С глазами полными печали Сажусь в назначенный вагон. И вам скажу я откровенно. Я только лишь сейчас понял. Люблю его я незабвенно, Но ту любовь вновь потерял. На письма мне не отвечает, Хоть я уверен, не забыл. Не знаю лишь, о чем мечтает. Не знаю, может, и любил. Но мы назад опять вернемся. Один момент упущен мной. И хорошенько разберемся, Что было прошлою зимой. Про пацана с прекрасным задом Я вам, ребята, говорил. Повтора, думаю, не надо. Скажу лишь, что тогда любил. И вот минувшею зимою Домой на Волгу укатил, Но даже там, от вас не скрою, Того мальчишку не забыл. И вот, в безудержном порыве, Я письма стал ему писать. И, как с Алешкою впервые, Стихами чувства излагать. Пять писем я тогда отправил, В которых странный аноним Сергею душу пробуравил, Мечтою, поделившись с ним. Друзья, прочтите те посланья, Что я зимою написал. Представьте пацана страданья, Когда он строки те читал. Письмо первое Здравствуй, милый мой Сережка. Здравствуй, как живешь? Знаю, ходишь по дорожкам И чего-то ждешь. Ждешь, когда вернется лето, Зашумит листвой. А луна полоской света Путь осветит твой. И, шагая с автоматом Этою тропой, Исполняя долг солдата, Вспомнишь дом родной. Ты мое письмо читаешь Строчка за строкой. Одного лишь ты не знаешь, Кто сейчас с тобой. Может, ты и догадался, Может быть, и нет. Знаю, сильно удивлялся, Получив конверт. У меня одно желанье. Душу не трави. И прошу мое посланье В тайне сохрани. Говорить о нем не надо Никому. Прошу. Все, что в нем, все это правда. Честно я скажу. Не волнуй себе ты душу, Сильно не тужи. Знай, что ты мне очень нужен, А пока служи. Знай, что я всегда с тобою, Где бы ни был ты. Я тебя собой закрою От любой беды. На сегодня все, наверно, Хватит длинных фраз. Признаюсь я откровенно Тоже в первый раз. Спрячь письмо от всех подальше Или уничтожь. В людях столько зла и фальши, Ими правит ложь. Верь в добро и добродетель, Людям помогай. И тогда на этом свете Ты отыщешь рай. Письмо второе Здравствуй, мой родной и милый, Как живешь, не знаю я. Надоел мне мир постылый, Тот, который без тебя. Мне ужасно одиноко И хочу тебя обнять, А людей таких жестоких Не могу порой понять. Я боюсь, что не сумею Твое счастье сохранить. Сердца вновь не отогрею, Не смогу тебя забыть. В нашем мире все так сложно И так просто в тот же час. И, порою, невозможно Любящих заметить глаз. Не увидеть чьей-то ласки, Мимо чьих-то слез пройти. Веря в радужные сказки, Спотыкаться на пути. И все в мире засияет Пуще праздничных огней, След сомнений всех растает. Мне, прошу, поверь, Сергей. Так что будь здоров и счастлив. Верь в удачу и успех. А улыбки твоей зайчик Пусть сияет краше всех. Все. Целую. Обнимаю. И люблю тебя мой друг. Вновь с конвертом отправляю Я тепло горячих рук. Письмо третье Привет, мой друг, мы снова вместе В предновогодний этот час. И разреши на этом месте Тебя поздравить в первый раз. Люби мой друг и будь любимым, Гони сомненья прочь свои, Я знаю, что тебе по силам, Лишь только дни не торопи. Цени же молодость и свежесть И красоту живых людей Не отвергай любовь и нежность Прошу мой дорогой Сергей. Надеюсь, что увижу летом Любимого мной паренька. А может раньше все случиться, И счастье нас подстерегет. Целую. Жду. Люблю и верю. Наступит праздник наших душ, Когда в распахнутые двери Ворвется фейерверк и туш. Письмо четвертое Я вновь пишу тебе письмо, Соединяя мысли в строки. Печально выглядит оно Изобличая все пороки. Читать его не торопись Попробуй осознать душою, Коль трудно будет, улыбнись И в мыслях вновь побудь со мною. О чем я снова речь веду, Понять любой ребенок сможет. И в здравом смысле, и в бреду Себе он правило положит. И верь, мой мальчик, в доброту, Хоть жизнь порою так жестока. Не предавай свою мечту И не ищи себе пророка. Тогда, быть может, и придет Пора духовного рожденья. И за собою позовет В мир красоты и наслажденья. Меня ты можешь позабыть, Меня ты можешь и не вспомнить. Но верь, что буду я любить И о тебе, мой милый, помнить. Я не забуду твоих глаз И черт лица таких прекрасных. И предо мной, как в первый раз, Стоит твой облик очень ясный. И веры не теряю я, Люблю тебя я все сильнее. Люблю я в стуже января, Хоть и морозы стали злее. Служи и знай, ты не один Живешь на этом белом свете, Что в мире сотканных картин Я твой маяк, что ярко светит. На этом закругляюсь я. Любовь переполняет душу. Люби и жди, мой друг, меня, Ведь ты мне очень сильно нужен. Быть может, я в твой сон ворвусь Иль на рассвете появлюся. Лишь знай, что я тобой горжусь И о тебе одном молюся. Письмо пятое Привет, привет, мой милый друг, Опять пишу тебе посланье, В котором шлю я трепет рук И встречи дерзкое желанье. Так одиноко мне сейчас, В душе моей печаль и скука. И свет моей звезды погас, Вокруг туман да злая вьюга. Мне белый свет совсем не мил, Я без тебя в нем задыхаюсь. Тебе там тоже нелегко. И я, родной, об этом знаю. Пускай твой "дембель" далеко, И я о нем с тобой мечтаю. Служи, мой милый паренек. Служи, я знаю, ты сумеешь. Прости за все. Прости меня. Я не хочу тебя обидеть. Лишь милый лик средь бела дня Я, как и прежде буду видеть. Молиться снова на него И ждать, надежды не теряя. Не зная вовсе для чего Слова все эти повторяя. На этот раз прощаюсь я, Прости меня за все, мой милый. Я просто, может быть, свинья, Но не найду в себе я силы. Тебе открыть свое лицо, Но так, наверно, будет лучше. На свете много подлецов, Прошу, лишь только их не слушай. А просто будь самим собой, Люби, живи и будь счастливым. И помни, я всегда с тобой, Душой навеки сиротливой. *** Вот что прочел тогда Серега. Представьте, что он испытал. Смятенье, страх или тревога, Он сам, наверное, не знал. Январь настал, и я вернулся, И служба двинулась вперед. Сергей однажды улыбнулся И я подумал: "Что за черт?" Мы стали медленно сближаться И вместе время проводить. Я чаще с ним хотел встречаться, О многом чтоб поговорить. И говорили, как ни странно, И поздним вечером и днем. Однажды, как-то утром рано, О письмах рассказал мне он. Сказав, что даже сам не знает, Кто эти письма написал, Людей таких не понимает И почему-то замолчал. А я, поняв, что все свершилось, Назвал того, кто их писал. В моей душе была решимость, И я Сережку обнимал. Он ничего мне не ответил, Лишь улыбнулся странно так. В его глазах я лед заметил, И пальцы сжалися в кулак. В тот раз он все-таки поддался, И я, штанишки расстегнув, В любви безудержной купался К головке ртом своим прильнув. И так случилось лишь однажды. Затем - холодная стена. А я, томимый сладкой жаждой, Хотел любовь испить до дна. Но получал одни отказы И думал: "Надо подождать". Твердил заученные фразы И слышал злое "нет" опять. Затем сказал: "На этом хватит". И унижаться перестал. Когда поймет, тогда заплатит, А я от этого устал. Вот, что случилось за два года. Друзья, поверьте, я не лгу. Теперь вокруг меня свобода, Но жить так дальше не могу. Я в той свободе задыхаюсь, Не видя пацанов своих. И очень, очень часто каюсь, Зачем же я оставил их. Ну что же, подведем итоги Историй этих голубых, Забыв про тяжкие пороки Мальчишек наших дорогих. Что стало с нашим замполитом, Об этом сам он рассказал. Напомню только о забытом, Себе он друга отыскал. И с другом тем они резвились, Хоть и солдат не мог забыть. Они ему ночами снились, И он не знал, как с этим быть. Сергея с распрекрасным задом Перевели в другую часть. Связь между ним и лейтенантом На этом вовсе порвалась. Что с Мишей стало, я не знаю. Сержантик будто бы пропал. А слухам я не доверяю, Хотя о них я и слыхал. Андрей с Серегою дружили, Как могут мальчики дружить. Стволы на службу положили И продолжали лишь любить. Но под луной ничто не вечно, Проходит все когда-нибудь. Любви их сладкой и беспечной Однажды оборвался путь. Два года быстро пролетели, И вот уж завтра уезжать. Они того так не хотели, Но не могли с судьбой играть. Как расставалися ребята, Такое нужно созерцать. Два обезумевших солдата Столь слез не могут проливать. Но слезы были под глазами, И рук уже не разорвать. Они не знали даже сами Когда увидятся опять. Они как голуби вспорхнули И понеслися в облака, Но их надежды обманули, И оттого дрожит рука. Андрею предоставим слово, Чтоб нам он други рассказал О том, как друга дорогого Он безвозвратно потерял. Я столько раз писать пытался, Но до сих пор ответа нет. И вот однажды я собрался, Купив на самолет билет. Туда я прилетел, примчался. Нашел тот адрес, этот дом. В дверь потихоньку постучался, Все думал, что откроет он. И мы в безумном поцелуе Сольемся будто в первый раз. И в ту минуту дорогую Вновь снизойдет на нас экстаз. Но дверь его сестра открыла, Меня впустила на порог. И кровь в моих висках застыла. Портрет и черный ободок. И тихим голосом сказала, Еще недели не прошло, Как брата у нее не стало. Он под машиной смерть нашел. Не помню, как тот дом покинул И как до кладбища добрел. Нашел Серегину могилу И с другом монолог повел. Друзья, прошу, меня простите, Забыл я этот монолог. И вижу, тоже вы грустите, Но неизменен тот итог. Сергей обратно не вернется И на меня уж не взглянет, Задорно так не улыбнется И песню вновь не пропоет. А мне что делать? Подскажите, Как дальше в этом мире жить? Его звезда давно в зените, И я хочу лишь с ней светить. Да, наша жизнь порой банальна, Порою слишком весела. Лишь иногда настоль фатальна, Что бесполезны все слова. На том прощаюсь я, ребята, Грустить не стоит о былом. Простите старого солдата В бушлате слишком голубом. Вот и поэма завершилась. Что вспомнил, то и рассказал. Кому-то это и не снилось, А кто-то сам все испытал. Быть может, где-то и не складно. За то меня прошу простить. Но мыслей не вернуть обратно И дней уж тех не воскресить. Что описал, все это правда. Лишь имена чуть изменил. Чтоб ни сегодня и ни завтра Меня никто не обвинил.
Комментариев к сообщению: 0  Комментарий  
  #13  
Старый 04.02.2010, 03:44
Дан вне форума Дан

Доверенный - Trusted


Russian Federation
Gay pirates Гей пираты
Регистрация: 21.12.2009
Сообщений: 900

Total 'Thanks' Received by This User = 0 за это сообщение
1,472 всего

Репутация: 2029


По умолчанию

Барин приехал - Барин приехал! Барин приехал! - кричала на бегу маленькая Настя. Для Дмитрия приезд барина ровным счетом ничего не менял, единственное, было интересно поглядеть на приехавшего из города барчука, который учился там в гимназии. За прошедший год барчук сильно изменился, во первых ему исполнилось 17 лет и он заметно повзрослел, во вторых он закончил гимназию и приехал домой на лето, чтобы готовиться поступать в институт, а значит получил неплохое образование в гимназии. Димка, который был всего лишь на год младше барского сына Саши, выглядел правда покрепче, чем барчук, но ведь и жил он в деревне и постоянным занятием его был тяжкий физический труд. Выйдя к ограде, он низко поклонился когда барская бричка проезжала мимо него, а затем повернулся и пошел к себе в хату. Ему предстояло ночью дежурить на конюшне, кобыла Марта вот-вот должна была ожеребиться. Так как уже вечерело, надо было торопиться, наскоро перекусив Дмитрий выскочил из хаты и побежал к барским конюшням. Саша, по приезде домой первым делом побежал в баню, и лишь хорошенько отмывшись от дорожной пыли, весь в чистом сел за стол. Быстро перекусив и поцеловав маменьку в щечку, он сказал, что в дороге сильно устал и поэтому отправляется спать. Ему пожелали спокойной ночи, и Саша отправился в свой флигель, который родители отдали в его полное распоряжение, когда мальчику исполнилось 15 лет. Закрыв за собой дверь Саша быстро разделся и упал в кровать. Но сон не шел к нему, да и не хотел он спать, в длинной дороге из города он отлично выспался и абсолютно не чувствовал усталости. Лежа в кровати Саша начал вспоминать все те события, которые за последний год произошли в его жизни. Чтобы Саша не чувствовал себя неуютно, отец договорился со своим старым другом о том, что весь год мальчик будет жить у него. Тем более, что у друга тоже был сын одних с Сашей лет, и учиться им предстояло в одном классе одной гимназии. Оба мальчика быстро нашли общий язык и вскоре Андрей и Саша стали неразлучными друзьями. Все время они проводили вместе, делились друг с другом своими секретами и Саша особо не удивился, когда однажды ночью, Андрей, как это он часто делал сказал ему. - Саш, ты спишь? - Нет, а что? - Ты знаешь что, я тут на заднем дворе нашел книжку. - Что за книжку? - В общем в ней картинки. - Какие? - Ну иди сюда, сам посмотришь, только уговор, потом выполнишь мое одно желание. - Ладно, согласен. Саша прошлепал босыми ногами по полу комнаты и присел на край кровати Андрея. - Да ты залазь ко мне под одеяло - предложил Андрей - А то темно, ничего не увидишь, а у меня есть "волшебный фонарь", да и свет под одеялом видно не будет. Саша не заставил себя долго упрашивать и скользнул под одеяло друга. Андрей достал книжку и засветил фонарь, который сразу же начал отбрасывать причудливые облики на лица обоих мальчишек и потрепанную книжку, которую Андрей вытащил из под подушки. Саша замер боясь пропустить хоть что-то интересное. Андрей открыл книжку и оба мальчика замерли пораженные увиденным. На иллюстрации были нарисованы два мальчика, причем один из них держал во рту половой орган другого, прочитать что-либо ребята не могли так как книжка была написана на английском языке, которого мальчики еще не знали. На следующей иллюстрации было показано, как один из мальчиков засовывает другому в зад свой орган. В подобном духе были и остальные картинки, досмотрев их, Саша почувствовал, что его собственный орган до этого его не беспокоивший давно уже напрягся и занял боевое положение, развернувшись на все свои 18 сантиметров. Стараясь не показать этого Андрею, Саша было собрался уходить, как его остановил Андрей. - Постой, а желание? - Ах да, я и забыл, что ты хотел? - Сделай мне так же как в книжке. - Ты что сдурел? - Но ведь ты обещал! Тут Саша поймал себя на мысли, что ему в принципе и самому охота попробовать, поэтому он согласился. Андрей завозился под одеялом расстегивая пижамные штаны, тем временем Саша спустился на уровень его члена и вскоре перед ним предстал напряженный орган Андрея, размер которого не уступал Сашиному. Недолго думая Саша взял напряженную плоть одной рукой и широко открыв рот погрузил член Андрея себе в рот. Это было что-то невероятное, член был одновременно мягкий как бархат, и твердый как металл. Его вкус не был ни на что похож. Инстинктивно Саша догадался, что особенно приятно должно быть поглаживание члена языком, что он и начал сейчас же делать, отчего Андрей заерзал под ним и начал постанывать. Через несколько минут Саша почувствовал как тело Андрея напряглось, словно вытянулось в струну и в тот же миг ему в рот брызнули сильные горячие струи, чуть мучнистые и солоноватые. Кое-как справившись с ними, Саша, которого от неожиданности чуть не вырвало, но которому все равно понравилось произошедшее, тяжело дышал, а Андрей лежал словно без сознания с закрытыми глазами. - Ух ты, вот это было здорово! Хочешь я тебе тоже так сделаю? - Давай. В следующие несколько минут все то же самое с членом Саши проделал Андрей, который поняв как можно доставить наибольшее удовольствие выложился весь, отчего напряженный член Саши долго стрелял спермой изрядно забрызгав лицо Андрея. Саша как и Андрей, какое-то время лежал с закрытыми глазами наслаждаясь доселе не испытанными ощущениями. Потом он открыл глаза и сказал: - Мне понравилось, а тебе? - И мне. А тебе что больше? - Когда ты лизал у меня. А тебе? - Тоже. С этого дня, после того как мальчики ложились спать да и вообще, когда оставались одни и предоставлялась такая возможность, они старались доставить друг другу как можно больше удовольствия. Через несколько недель, когда оба мальчика мылись в бане, и естественно что мытье они начали с взаимного минета (к этому времени они обзаведясь словарем перевели большую часть занимательной книги и отлично усвоили всю терминологию), Андрей обратился к Саше: - Саш, а давай попробуем как в книжке, в попу: - Я не знаю, в книжке было написано, что даже применяя мыло может быть больно. - Ну давай попробуем, я даже согласен чтобы ты первый меня взял. Такая перспектива Сашу устроила и он взяв кусок мыла, начал намыливать свой восставший орган. Тем временем, Андрей взяв другой кусок, начал мылить свой зад. Через минуту оба были готовы. Андрей нагнулся и уперся руками в лавку. Саша встал у него сзади и пристроив свой член у него между ягодиц потихоньку надавил членом. Андрей почувствовал словно к нему в зад пытаются продвинуть бревно, но решив терпеть, тем более что он сам был инициатором, не издал ни звука. Немного подождав Саша сильнее надавил членом и почувствовал как тот с трудом проходит в узенькое отверстие Андрея. В тот же миг он ощутил как горячая трепещущая ткань обхватила плотно со всех сторон головку его члена, и он, словно потеряв голову схватив Андрея за бедра со всей силы натянул на свой орган, так что его яйца ударились о яйца друга. Не ожидавший такого резкого толчка Андрей, который к тому же ощутил острую боль от продирающегося члена громко закричал но словно пелена упала на глаза Саши и он не обращая внимания на вскрики и стоны Андрея схвати его за бедра яростно трахал, так как кобель трахает сучку: так же яростно и быстро, так что если бы член Саши выпал бы из зада Андрея, то он сильно рисковал остаться бы без этого важного органа. Вскоре вскрики и стоны боли Андрея начали переходить в стоны наслаждения, ему все больше и больше начинало нравиться ощущения когда зад распирает от ходящего туда-сюда поршня. Когда яйца хлопают друг от друга. Когда единственные звуки - это шлепки бедер о ягодицы да животное рычание вперемешку со стонами. Когда же Андрей почувствовал, что Саша кончает ему в зад и заливает все струями горячей спермы, то он сам не выдержал и кончил не прикасаясь к своем члену. Это был мощнейший оргазм, который длился около пяти минут у обоих мальчиков. После этого, Саша некоторое время обессилено лежал на спине Андрея. Затем с трудом приподнявшись он с вытащил из зада Андрея свой начинающий опадать, но еще крепкий член. Он вышел из зада с чпокающим звуком. Андрей, который не мог пошевелить ногами, из-за того, что у него все внутри горело словно ему насыпали в зад перцу лег на лавку, из его развороченного большим членом Саши зада вытекали струйки спермы. Саша сел рядом с ним на лавку. - Это было здорово! - Да, мне тоже понравилось, хотя и попа теперь болит сильно. - Ничего, в книжке написано, что через два часа все болевые ощущения пройдут. И действительно уже к вечеру, Андрей не чувствовал никакой боли и ночью мальчики повторили свой эксперимент, который стал частью их ритуала. Правда Саша так и не попробовал себя в пассивной роли, решив не рисковать. И сейчас лежа у себя во флигеле на кровати, Саша понял, что ему нужен кто-то, кто заменит Андрея. Он вылез из под одеяла, накинул на себя халат и вышел на улицу. Все постройки были скрыты опустившейся ночью, и лишь в конюшне горел фонарь. Туда и направил свой путь Саша. Войдя на конюшню, он увидел Димку, который повернувшись спиной и нагнувшись, подкладывал сено в кормушку. Мигом оценив увиденное, Саша остался довольным. Крепкое сильное тело мальчика, вкупе с выпуклыми твердыми ягодицами наводило Сашу на непристойные мысли. "А почему бы и нет?" Подумал Саша. И решившись твердыми шагами вошел в конюшню. - А что это ты любезный делаешь? - Доброй ночи барин, вот сенца лошадкам подкладываю. - А я смотрю ты его не столько подкладываешь, сколько откладываешь. Батюшку моего решил обокрасть? - Что вы барин как можно, мне оно сено то и незачем. - Зачем или не зачем, это не тебе решать, в общем так, завтра придешь на двор, получишь тридцать плетей! - Да за что же, барин? Ведь как лучше хотел! Не губи! - Хорошо, я заменяю тебе наказание плетьми, другим, более мягким! - Вот спасибо, барин! - Ты доставишь мне немного удовольствия! Раздевайся догола! Недоумевая, каким образом он голым доставит барину удовольствие, Димка быстро скинул с себя холщовые штаны и такую же рубаху, и остался перед барином в чем мать родила. -Как зовут то тебя? - Митрием. - Дима значит. После этого Саша тоже скинул свой халат и голый сел на стул, который на конюшне оказался не весть как. - Подойди сюда. Димка послушно выполнил приказ. - Встань на колени. Димка встал и перед ним повис тяжело качаясь срам барина. - Поцелуй - Чего? - Член. Догадавшись чего от него хочет барин, Димка сопоставив тридцать плетей и небольшое унижение, выбрал последнее, и зажмурившись поцеловал Сашин член. Тот вздрогнул и начал расти, вскоре достигнув своего реального размера. - Ну что встал, хуя никогда не видал? Соси давай! Димка давясь и борясь с тошнотой начал сосать член у Саши. Тот вцепился рукой в Димкины волосы и регулировал глубину и частоту заглатывания члена. Через несколько минут Саша почувствовал, как его яйца, который не опорожнялись уже около недели напряглись и сильная струя брызнула Димке в рот. Он выпустил изо рта член и попытался было отскочить, но Саша крепко держал его голову и вся сперма оказалась у Димки на лице. Выпустив из руки его волосы, Саша сказал, ты плохо справился, наказание усиливается. После этого, Саша, которому уже надоел простой секс, привязал Димку к стойлу таким образом, что он оказался загнут буквой "Г". Затем не смазывая свой член он подошел к Димке и сказал: - Если ты сучонок будешь орать, то я тебя запорю насмерть. После этого он пристроил свой член между ягодиц Димки и обхватив его за бедра сильным толчком вогнал свой член ему в зад. Чтобы не заорать от нестерпимой боли Димка закусил до крови губу. А Саша не обращая на него никакого внимания начал сильно его трахать, и лишь кончив остановил свои движения. К тому времени Димка от боли почти потерял сознание. Он не чувствовал как Саша в экстазе упал на его сильное тело целуя его и кусая. В себя он пришел лишь через несколько минут...
Комментариев к сообщению: 0  Комментарий  
  #14  
Старый 09.02.2010, 09:30
Дан вне форума Дан

Доверенный - Trusted


Russian Federation
Gay pirates Гей пираты
Регистрация: 21.12.2009
Сообщений: 900

Total 'Thanks' Received by This User = 0 за это сообщение
1,472 всего

Репутация: 2029


По умолчанию

Армейские блудни С Е Р Ё Ж К А Шёл к концу месяц май. Мы тянулись строем по пыльной дороге на гарнизонный склад. Вокруг - негустой, шумящий на лёгком прозрачном ветру лесок, над головами - светло-голубое небо, свесившееся опрокинутым огромным блюдцем. Изнурительная жара допекает со всех сторон: за весь месяц - ни одного дождичка... Впереди бодро вышагивают новобранцы-"духи" и салабоны-первогодки, а мы, четыре "деда", идём позади нашего славного третьего взвода, ведя негромкий разговор о предстоящем осенью дембеле, весело подгоняем ленивых и отстающих... До старого складского сарайчика дошли быстро. Тут же поснимали гимнастёрки и в ожидании прапорщика-кладовщика расположились под деревьями и редкими кустиками акации, спрятавшись в тенёк от обжигающих лучей. Возле меня робко пристроился невысокого роста и совсем почти ещё незагорелый казачок Серёга, недавно прибывший с "кубанской" партией новобранцев. Хоть и симпатичен он показался мне, но я не спешил заговаривать первым. - Эх, и-искупнуться б сейчас-то, - Серёга мечтательно произнёс своим мягким южным говорком, полуобернувшись и словно что выискивая в моём загорелом лице. - Ото жара какая стоить! Так и сгареть недолго... - Неплохо бы, - разомлев, отвечаю я. - Да только вот какая беда - негде! - А вроде как недалечко ручеёк какой-то есть, а там водица - родниковая, чистая! - пригнувшись ко мне, шепчет он в самое ухо, чтобы никто не услышал. - Тогда топай, не боись! - обрадовался я. И мы, проворно завернув за угол склада - будто бы по нужде отошли, - пролезли в дыру деревянного заборчика и направились по утоптанной тропке. Со всех сторон доносилось переливчатое треньканье птиц. Заросли густого кустарника дружно обступили нас со всех сторон, скрывая от случайных прохожих. Отойдя метров на триста и долго пропетляв меж кустами, мы остановились - отдышаться. Тут Сергей и показал на едва приметный ручеёк, пробивающийся в глубине заросшей лопухами лужайки. Вода в нём - и вправду чистейшая, но ледяная, аж зубы сводит. Мы сразу ополоснулись, посапывая и взвизгивая от резкой остроты ощущений, а потом, обсохнув и снова напившись вдоволь, неспешно двинулись - обратно по знакомой тропе, к складу. Пройдя чуть вперёд, Сергей замедлил шаги и, обернувшись ко мне, предложил малость посидеть под раскидистой елью: мол, перекурить охота! Мне и самому не хотелось быстро покидать это дивное царство природы - оно, как магнит, притягивало к себе, не выпуская из своих объятий, манило таинственной тишиной и полумраком, загадочным трепетом листьев над головой и травы под ногами, радостным щебетом птиц и ароматными запахами цветов и растений... Мы уселись на поваленный и почти не тронутый сыростью и мхами ствол, не спеша закурили. Всего в каких-то двухстах метрах от нас, где-то слева, находился склад - оттуда доносились редкие, разносимые ветерком знакомые голоса. Похоже, пока что никто не заметил нашего отсутствия и не собирается нас искать. Огляделись вокруг: ни души - только знойная пронзительная тишина и прохлада, а в груди - ощущение полной свободы. Спокойствие и блаженство!.. Я охотно разговорился с Серёгой, желая хоть как-то оторваться от мыслей о службе и предстоящей "непыльной" работе на складе. Как водится, мы трепались больше всего о "домашнем" - о закадычных друзьях и о выпивке, которой никогда не бывает много. Ну, естественно, и о подружках тоже. - Слышь, Валер, - вдруг повернулся ко мне Серёга. - А ты здесь, в армии, разве не скучаешь? Я смутился, не ожидая такой откровенности от новобранца, но не подал виду, смутно улавливая направление дальнейшего разговора. Ответил неопределенно: дескать, при такой нагрузке скучать не приходится! А казачок - настырный, опять за своё: - Так ты что, неужели дрочишь? - спросил и сам настороженно смотрит прямо в глаза, явно с каким-то прицелом. Я взглянул удивлённо: а почему бы и нет? И снова ничего не ответил. Он же не унимался: - Валера, а тебе не приходилось иметь контакт с парнем? - осторожно и еле слышно, словно издалека, произнёс он, отчётливо проговаривая каждое слово. Я ожидал любого каверзного вопроса, но чтобы так вот - об этом и вслух, с первым встречным? А казачок-то, по всему видать, - стреляный воробей! Я лишь отрицательно мотнул головой, лихорадочно пытаясь сообразить: что же конкретно он хочет узнать? Чего добивается? Уж не подвох ли здесь какой? Но так и не придумав ничего вразумительного, с напускным равнодушием я поинтересовался: - А тебе, что - приходилось? - Мне? - уже вплотную придвинулся ко мне Сергей и, загадочно улыбнувшись, вполголоса стал вспоминать о том, что произошло с ним однажды летом, в далёком детстве. Он приехал на каникулы в гости к бабке, и сосед, паренёк лет 16-17, уговорил его пойти порыбачить. Разумеется, с ночёвкой... Там-то, на берегу реки, между ними и произошло то самое, что Сергей так деликатно назвал сейчас "контактом"... Слушая эту короткую историю, я мысленно сразу же представил всё, происходящее тогда между ними, невольно возбуждаясь от этих фантазий. А Сергей, не прерывая увлекательного повествования, как бы невзначай потянулся ко мне и, будто желая отогнать невидимого комара, положил руку на мою ногу. Он осторожно начал гладить по ней то вверх, то вниз, а когда приостановился, слегка надавив ладонью там, где заметно выпирал мой "игрун", я ощутил прилив сладостного желания. Было приятно и почему-то неловко и даже... стыдно! Но я, будто в гипнозе, не мог произнести ни единого слова и не хотел прерывать эту "игру" - такого мне ещё не приходилось испытывать! (Разумеется, это только поначалу было неловко - природный инстинкт всё-таки брал своё)... Заметив мою нерешительность, Серёга тем временем сам прижал мою руку, положив её на своё хэбэ, - и я замер от неожиданности, почувствовав через плотную материю брюк, какое там скрыто мощное "орудие" и как стремительно оно вырастает в объёме. - Тебе приятно со мной сейчас, Валер? - лукаво жмурясь, обратился Серёжка ко мне, учащённо дыша. Я лишь беззвучно мотнул головой и привалился к стволу пахучей молодой ели, поудобней приняв позу. - Да, очень... - выдавил я едва слышно, ожидая дальнейших действий. И он тут же, ничуть не смутившись, "открывает" мои штаны и ловко вытаскивает наружу разбухший член, начиная проводить по нему горячими пальцами; другой рукой одновременно расстёгивает и свою ширинку. Я помог ему справиться с непослушными пуговками - достал его "инструмент", уже вовсю торчащий от возбуждения. Волнуясь и не говоря при этом ни слова, мы стали ласкать друг дружку, торопливо сжимая и тиская в разопревших ладонях наше "мужское хозяйство". Сережка прижался, крепко обнимая меня, а затем, придерживая одной рукой за талию, поцеловал в губы. Я не выдержал и тоже стал неуклюже тыкаться губами и целовать его, продолжая играть с его гладким и могучим членом... Мой широкоплечий казачок действовал всё активнее; его беспокойное дыхание прерывалось лишь тогда, пока он буквально взасос целовал меня в щёки и в шею. Придя в полный восторг, он решительно присел передо мной на коленки. Полностью опустив болтающиеся штанины, уткнулся носом прямо в живот, проводя по нему своим шаловливым и ласковым язычком... Постепенно уняв появившуюся от волнения дрожь, мы перестали замечать окружающее пространство, целиком погрузившись в омут неутолённого желания. Действия Серёги были, к моему удивлению, весьма умелыми - он наслаждался свободой и ловко обнимал меня, отчаянно притягивая к себе и медленно целуя тело, каждую клеточку на груди и животе, плавно спускаясь всё ниже и ниже... И вот я уже чувствую, как его шершавый и влажный язычок обвивает мой член - сперва скользит по самому краешку чистой головки, по всей её напряжённой поверхности, а потом переходит на ствол - и следует далее вниз, к яичкам. Я замираю от жуткого ощущения, не передаваемого никакими словами... В груди стремительными толчками колотится сердце, вот-вот готовое разорваться или выпрыгнуть наружу - от огромной радости, охватившей моё напряжённое тело. Руки непроизвольно скользят по кудрявым волосам моего искусителя. Я притягиваю его голову, уткнувшуюся где-то там, в промежности, и решительно подставляю готовое к бою "орудие" - прямо в его широко раскрытый рот!.. Головка вошла быстро и легко - и её тут же обхватили смачные широкие губы, как будто сжав в тиски. Тёплое и влажное пространство рта приятно щекотит, доводит до исступления. Серёжкин язык творит просто настоящие чудеса, проникая в самую дырочку на глянцево-пунцовой залупе. Сергей заглатывает член всё глубже и глубже, не успевая переводить учащённое дыхание и с хрипом выпуская через ноздри остатки воздуха. Его сосание становится настоящей пыткой! - однако, пыткой волнующей и такой приятной, такой красивой, такой... И всё ЭТО - мой первый в жизни сексуальный контакт с парнем! Я теряю контроль, словно проваливаясь в бездонную пропасть. Перестаю воспринимать и понимать реальность происходящего. Глаза закрыты, в ушах - абсолютная тишина. В груди ощущается далёкий смутный звук, будто хрип или стон. Всё тело непроизвольно то замирает, то бьётся в ожидании сладостного оргазма. И только под непослушными руками едва различимы волосы, уши, шея моего Серёжки, нежная кожа на его молодом и довольно симпатичном лице. Чувствую, что он доволен сейчас не меньше, чем и я... Он всё сосёт и сосёт, трудится с каким-то вдохновенным упорством, с каждой секундой ускоряя темп движений, - так что я уже больше не могу и не хочу, не в состоянии сдерживать себя! Я стремительно притягиваю его опущенную голову. Не даю ему возможности оторваться. Придерживая его вихрастую макушку, напрягаюсь в ногах - и тут же толкаю - толкаю! - и снова толкаю!! - членом - как можно глубже! - и дальше!! - в его просторной! - и тёплой!! - глотке!!! Поворачиваю член в стороны - и медленно начинаю сразу вынимать, оставляя во рту только самый кончик залупы. Ещё один - новый! - большой!! - резкий удар-толчок!!! Затем - подряд - несколько сильных рывков, и опять - вперёд и назад, ещё глубже, ещё и ещё... Се-рёж-ка-а-а-а!!!... Глухие стоны вырываются из груди наружу, я пытаюсь задержать приближающийся всплеск... Толчки вновь усиливаются: Сердце катится вниз: Я едва стою на ногах и весь во власти моего партнёра!.. Язык Сергея не поспевает за бешеным темпом моих ударов, продолжая импульсивно работать. "Ну, давай же, давай! Соси, мой дорогой Серёженька!! Высасывай все мои соки, да поскорей!"- думаю я, не в силах спрятаться от волны накатившегося блаженства... Сплошная пелена застилает глаза... Ещё одно, последнее мгновение - и струя тёплой спермы брызнула в рот Сергею. Он ничуть не растерялся - сразу крепко ухватил пальцами ещё горячий ствол, сжимая яички и пытаясь выдавить из них всё, буквально до последней капельки. ...Меня приятно поразило и страшно обрадовало то, что он не стал ничего сплёвывать, а досасывал и вылизывал с таким упоением, словно делает это последний раз в жизни. Потом он встал передо мной - так, что его длинный и твёрдый как камень член оказался около моего рта. Член, узковатый у основания, расширялся к головке и был не меньше 20 сантиметров, такой весь пурпурно-розовый и блестящий в лучах палящего солнца. Я легко обхватил большим и указательным пальцами - "кольцом" - это "боевое орудие", стараясь как можно точнее повторять те движения, которые с минуту назад проделывал Серёжка. Облизывая крупную головку, я не пропускал ни миллиметра на её лоснящейся матовой поверхности, понемногу всасывая глубже внутрь этот "шарик", а другой рукой держался за яички - крупные и чуть мохнатенькие, в коротких курчавых завитках. Серёга только тихонько постанывал, чуть-чуть напрягаясь своим незагорелым торсом, и слабыми толчками плавно "ввинчивал" в меня своего красавца... Кончил он быстрее, чем я ожидал, бурно задышав и сильно притянув меня за голову. Я чуть не поперхнулся от волнения, пока смог довести всё до конца. С трудом, правда, но я проглотил-таки изрядную порцию его тягучей свеженькой спермы... А потом, тщательно заправившись и перекурив по сигаретке, мы двинулись к складу, на ходу украдкой перемигиваясь и таинственно улыбаясь, как два заговорщика. Кстати, никто нас тогда так и не спохватился, не заподозрив в нашем недолгом отсутствии чего-то предосудительного! С Т А С И К ... В тот дождливый июньский вечер наше "черепично-монтажное отделение" (а попросту - ЧМО) не поспело к ужину: заканчивали "текущий" ремонт на дачном участке одного из "шишек"-начальников. Наш старшина, дежуривший по кухне, не забыл оставить для всех опоздавших полагающуюся порцию "сухого пайка", добавив к ней неограниченное количество ароматного и крепкого чая... Мы ввалились в казарму, еле передвигая ноги от усталости и прилипшей к сапогам дорожной грязи. Не было сил что-то делать, а от непогоды настроение и вовсе никакое - скорей бы уж и отбой! Однако, пришлось-таки приводить в порядок промокшую насквозь одежду, чтобы утром, перед построением, осталось только подворотничок подшить да сапоги с бляхой надраить: Прозвучало привычное "Отбой!" - и через минуту-другую вся казарма погрузилась в сладкие солдатские сновидения. ... Среди ночи, почувствовав, что рядом со мной, на соседней койке, кто-то учащённо дышит, глухо сопя почти в самое ухо, я очнулся. Спросонок не мог ничего толком понять, а предрассветный сумрак не давал возможности разглядеть соседа-храпуна. Но я припомнил, как перед самым отбоем старшина предупредил дневальных и дежурного: ночью должны прибыть несколько новобранцев - и надо бы их, не поднимая шума, разместить на свободных койках. Так, выходит, мой сосед - и есть один из этих "салажат"?! Перевернувшись на другой бок, я сделал вид, что продолжаю дрыхнуть. А про себя решил: утром непременно узнаю - кого такого сопящего уложили рядом со мной, "стариком"? Это что ещё за подарок к дембелю?! Но сейчас хотелось только одного: как бы ненароком не спугнуть своего соседа, не дать понять ему, что я приметил его (и, чего скрывать, даже заинтересовался им). Паренёк был совершенно юн и, скорее всего, неопытен - так мне показалось. Но я ошибся в своих расчётах... Через какое-то время я повернулся, и мы опять оказались лицом к лицу, хотя по-прежнему не могли разглядеть друг друга. Сосед (видимо, интуитивно) уловил, что я проснулся, но тоже не подавал виду, продолжая сопеть во все лопатки. А спустя несколько мгновений он неуверенно положил руку на моё открытое плечо и вдруг начал осторожно поглаживать, едва касаясь кожи кончиками пальцев! Его тёплая нежная ладонь робко и плавно опускалась всё ниже - сперва по спине и боку, а затем, не встречая с моей стороны ни малейшего сопротивления, поползла по талии... Я ощущал его прерывистое дыхание - в считанных сантиметрах от своего лица, и очень старался не поддаться искушению, не раскрыть случайно глаза - чтобы тем самым не выдать себя. Всем видом мне надо было показать ему, что я якобы вижу обычный солдатский сон: будто рядом со мной моя девчонка, а я пытаюсь её приласкать и обнять... Помню даже: что-то невнятно зашептал при этом, какие-то ласковые слова - то ли имя её называю, то ли о чём-то прошу... И, как я понял, мой сосед доверчиво клюнул на эту уловку! Осмелев, он придвинулся почти вплотную - и мы начали бесцеремонно ласкать друг друга, не обращая никакого внимания на всякие "игровые" условности. Как партнёр, он оказался весьма бойким и шустрым: горячей ладошкой мигом влез в мои трусы и с завидной поспешностью и энергией принялся надрачивать мою (давно уже не спящую!) "штуковину". Делал он всё быстро и ловко, да с такой смелостью, лёгкостью и проворством, что через пару минут я был готов кончить и даже растерялся, не зная, как долго ещё смогу сдерживать член от распирающего возбуждения... В то же время и сам я, осмелев от такого напора, гладил по его юношескому гладкому и тёплому телу, чуть вздрагивающему от волнения. Но больше всего, пожалуй, меня удивили не его смелое проворство, инициативность и жадная решительность действий. Когда я дотянулся до его пояса и опустил руку пониже, чтобы пролезть под трусы, то почувствовал, что он лежит совершенно голый - без плавок или трусов! Во время этой "прелюдии", пока дело не зашло дальше ласканий и поглаживаний, обратил я внимание и ещё на одну деталь: когда гладил его шею, под рукой оказалась тонкая цепочка, а на ней - металлический брелок в форме сердечка. Стараясь не отвлекаться на другие пустяковые мелочи, я хотел запомнить именно эту приметную деталь, чтобы потом при случае опознать по ней моего ночного соседа-инкогнито. ... Ласкались мы недолго, то прижимаясь, то обнимаясь и не произнося ни единого словечка. А когда напряжение достигло своего наивысшего предела и мой "головастик" вот-вот готов был взорваться (теперь и я задышал неровно и горячо, содрогаясь от приливов наслаждения), мой партнёр быстро пригнулся и принялся нежно облизывать моё "сокровище". Поначалу он обрабатывал один только толстый ствол члена, а затем взялся и за головку, целиком погружая её в себя. С явным блаженством, слегка причмокивая влажными губами, он всасывал её, умудряясь при этом не издавать излишне громких звуков. Сосал быстро, но очень ласково и почти неощутимо, то и дело вытаскивая член изо рта, словно любуясь произведённым эффектом... Я умирал от удовольствия и тихо (как только мог!) постанывал, делая всем туловищем встречные движения и придерживая его за голову. После нескольких лёгких, но глубоких "качков", когда в его большом рту оказались одновременно и мой здоровенный хуй, и вздувшиеся под ним яички, я стремительно, не помня себя от счастья, изогнулся, изо всех сил притянув голову соседа к себе - и тут же, не медля ни секунды и ни о чем другом не задумываясь, словно в беспамятстве, выстрелил в его раскрытую настежь глотку мощной резкой струей... В голове в этот миг что-то сместилось, растекаясь быстрыми толчками и перемешивая действительность с фантастическими видениями - словно в огромном кипящем котле; закрутилось бешеным вихрем, упоительно и успокаивающе... Сосед, выпрямившись, уже лежал абсолютно неподвижно, не подавая никаких признаков. Я медленно погладил его по мокрому лицу, по горячей шее, приложил пальцы к его влажным губам - он охотно поцеловал их и... отодвинулся от меня, отвернувшись к стене. Поправив сползшее одеяло, я глубоко вдохнул воздух, показавшийся таким свежим и чистым, будто из распахнутой настежь форточки прорвалась морозная струя озона, - и готов был прокричать на всю казарму, что я сейчас так чертовски молод и безмерно счастлив, как ещё не был никогда в жизни! И страшно захотелось вновь поскорее погрузиться в свой сладостный "дедушкин" сон... А когда через старую высокую раму с запылёнными стёклами, где внизу, между ними, лежало целое кладбище дохлых мух, мошек и комаров, забрезжил тусклый рассвет, отбрасывая расплывчатую матовую тень на серые стены, мне зримо послышались до боли знакомые звуки: общий скрип кроватей, гул прыгающих ног и чьи-то громкие голоса... Я как-то странно, словно убегая от кого-то невидимого, непроизвольно вздрогнул - и... окончательно проснулся, потому что в казарме прозвучала команда "Подъём!". Попытался сразу припомнить всё, происходившее со мной этой июньской ночью, бросив взгляд на соседнюю кровать: кто же он, этот храпун-сосун? Но на ней уже никого, увы, не было... Быстро покинув теплую постель и кое-как по привычке заправив её, я с волнением вспоминал в деталях о ночном сексе с соседом; двинулся к умывальнику, украдкой при этом разглядывая смятые трусы: не осталось ли на них следов нашей "игры"? Подойдя ближе, услышал весёлый трёп столпившихся сослуживцев: чьи-то анекдотики, обрывки разговорчиков - обычное явление по утрам, после подъёма. Солнечные блики играли на их лицах - похоже, что денёк собирался быть по-летнему тёплым. Вдруг в глаза ударил маленький проворный "зайчик" - и на одном из новобранцев, беспечно плескавшихся под кранами, я сразу заметил ту самую цепочку с медальончиком, которую ощупывал ночью на шее соседа. Вот это да! Прямо передо мной стоял подвижный и довольно смазливый паренёк - окружавшие называли его Стасиком (очевидно, за невысокий рост и щуплую ладную фигурку подростка). Увидев меня, он неожиданно как-то сник, перестав смеяться. И даже попытался быстренько проскользнуть мимо, но у самой двери я успел удержать его - и он покорно остановился, переминаясь с одной ноги на другую и никак не решаясь посмотреть в глаза или хотя бы что-то сказать в оправдание. Я заявил ему (упирая на "дедовские" интонации), что с этого момента - раз уж так получилось, что мы оказались соседями! - я беру над ним шефство: - Будешь моим помощником, сосед. Договорились? Он выслушал это, послушно кивая опущенной головой. Глаза его суетливо бегали по сторонам, а лицо от волнения залилось густой краской. Так ничего и не ответив, он стремительно вышел за порог, направляясь в помещение казармы... На утреннем разводе я шепнул старшине, что было бы весьма неплохо дать мне кого-нибудь из новобранцев в помощники: предстояла трудоёмкая работа и выполнять её намного сподручнее вдвоём. Разумеется, он без малейших колебаний и лишних вопросов согласился, с ухмылкой кивнув в сторону стоящих в строю "салажат": выбирай любого из этих сопляков - заодно и уму-разуму, может быть, научишь! Не долго думая, я указал на Стасика: вот этот подойдёт! - и старшина дал ему команду следовать за мной: Нам предстояло заниматься покраской на невысокой металлической башне, которая была в стороне от всех гарнизонных хозяйственных построек, в самом дальнем углу территории. Медленным шагом мы двинулись к ней - я надеялся, что по дороге удастся разговориться со Стасом и добиться от него хоть какого-то внятного "признания". (Мне не давали покоя приятные воспоминания о ночной "игре" - от этих воспоминаний я чувствовал некую робость, однако росло и возбуждение, желание повторить всё заново!)... Но Стас, насупившись, упорно молчал, озабоченно пошмыгивая носом, за всю дорогу не обронив ни словечка, и даже закурить не спросил. И когда подошли к башне и взяли кисти, щётки и краску, направившись к объекту приложения наших малярных сил, - он и в эти минуты держался словно партизан на допросе, всё ещё храня гробовое молчание. Все мои наставления выслушал без всякого внимания, демонстративно отвернувшись в другую сторону. Это меня взбесило: - Станислав! - медленно закипая, обратился я к нему и решительным движением развернул к себе. - Ты битый час ворон считаешь, а мышей, бля, не ловишь! Ходишь, как гнилой пенёк, с кислой рожей - аж смотреть тошно. И долго ты собираешься киснуть? Помнится, ночью ты был совсем-совсем иной! Тебя что же, кто-то подменил с утра, а?.. Он опять ничего не ответил - лишь засопел ещё сильней, по-прежнему отводя испуганный взгляд. И тогда я решил поставить точку в этом вопросе, окончательно определившись с этим молчаливым "салагой": или он во всём мне чистосердечно тут же признается, или я из него счас отбивную сделаю! Зная прекрасно, что он не устоит и обязательно клюнет на мою уловку, я пошёл на маленькую хитрость: раздевшись до пояса, вскарабкался на бочку с краской, а ему велел стоять рядом и придерживать меня - чтобы я ненароком не свалился. Он нехотя взошёл по скрипучей лестнице и легко обхватил рукой мою талию. Но долго стоять в таком положении было неловко, и он приподнялся ещё на пару ступенек. Его рука уже уверенней и крепче держала меня, а потом и вовсе направилась вниз, медленно переходя на бедро. Я занимался своим делом, стараясь не отвлекаться от работы. Только где-то внизу слышалось прерывистое дыхание моего напарника, чья рука уж больно активно и жадно стала двигаться по моей ноге, всё проворнее обхватывая и пожимая её, стремясь подобраться к самому чувствительному месту. Это приятно волновало и возбуждало. Почувствовав через пару минут, что млею от нахлынувших острых ощущений, я, склонившись к нему, произнёс: - Ну и чего ты там цепляешься, Стас? Вставай-ка рядом, да только поосторожнее, бля, смотри - не упади ещё! В одно мгновение он перешагнул по ступенькам ко мне, мы почти поравнялись, очутившись лицом к лицу. Он выглядел, как переспелый помидор, неровно дыша и виновато улыбаясь. Его насторожённый взгляд выдавал внутреннюю дрожь и волнение. В этот решающий момент, пожалуй, я и сам волновался не меньше, испытывая к этому щупленькому новобранцу смешанные чувства. Быстрым движением свободной руки я приблизил его к себе, обхватив за талию, - и, не откладывая в долгий ящик, решительно поцеловал. Он попытался увернуться, но всё-таки взглянул на меня приветливее, чем прежде. Переминаясь с ноги на ногу, я как бы ненароком выставил вперёд правую ногу, чтобы принять ещё более устойчивое положение. И при этом почувствовал, как у Стасика под новенькими (только что со склада!) хэбэшными брюками выпирает крепкий елдачок. Несколько минут, показавшихся целой вечностью, мы простояли так - почти вплотную, ничего не говоря друг другу и едва успевая переводить дыхание. Прижимаясь всё плотней, мы боялись нечаянно перевернуться и упасть с этой злосчастной бочки. И потому, устав быть беззащитными на такой высоте, не сговариваясь стали поочерёдно спускаться с лестницы; затем, сойдя на выжженную и утоптанную тропинку, прямиком направились в старый склад, находившийся в полусотне шагов от башни. Вошли в полутёмное и полупустое помещение - и тут же, у порога, крепко прижались, обхватив друг друга за плечи. Озираясь по сторонам и невольно вздрагивая от малейшего шороха за дощатой стеной, сквозь щели в которой резкими линиями падали солнечные блики, мы нервно расстёгивали наши хэбэшные гимнастёрки. На спине у Стасика я нащупал и родинку под самой лопаткой, мигом вспомнив, как ночью уже гладил её... В дальнем углу виднелся старенький топчанчик, укрытый промасленными тряпками и серой мешковиной, выцветшими плакатами, газетами и прочей бумажной рванью. Мы поспешили к нему и, отряхнув пыль, расположились. Сперва просто прилегли рядышком: обнимаясь и поглаживая разгорячённые тела, чутко прислушивались к малейшему шороху за стенами. А потом перешли к поцелуям - и всё сильнее и смачнее, взасос, проникая языком в тёплую глубину рта. И затем, быстренько стаскивая с себя брюки, стали нетерпеливо хвататься за торчавшие под армейскими чёрными трусами члены - как это частенько делают озорники-пацаны во время школьной переменки. Тормошили и дёргали их, не упуская и свисающих яичек; сжимали бессчётное число раз, доводя себя до бешеного наслаждения... Стасик первым выхватил из трусов моего "непоседу" и усердно начал гладить его тонкую полупрозрачную кожицу, нежно сдвигая её двумя пальцами то вверх, то вниз. И в это же время он целовал моё тело, опускаясь от шеи на грудь и живот. А когда дошёл до кучерявых волосков на лобке и вокруг самого члена (на яйцах), я не вытерпел и перевернул его на себя - так, чтобы можно было самому дотянуться до его весёлой "игрушки", задорно торчащей между стройных и совсем безволосых ног. Его член был не такой уж и длинный, но зато крепкий и упругий - настоящий боец-удалец! Он стоял, словно бравый гвардеец, а два крупных яйца, похожих на теннисные шарики в плотной кожурке, ещё больше разбухнув от моих ласканий, трепетали, подёргиваясь от удовольствия. Но не успел я как следует примоститься, расположившись рядом с ним (чтобы было удобнее лежать и сосать одновременно вдвоём), - как Стас вовсю запыхтел и засопел, уткнувшись головой в самый низ моего живота. Он сосал неистово, жарко облизывая и ствол, покрытый сеткой налившихся вен, и залупу - с каким-то особенным наслаждением заглатывал её ртом, словно это было для него нечто сказочное, долгожданное, упоительное - предел всех его мечтаний... Отрешившись от всего, я впал в самый настоящий кайф, даже зажмурился от удовольствия. Но через минуту опомнившись и придя в себя, принялся целовать его отважного "бойца", дёргая сжатой в кулачок ладонью за горячий вертикально-упругий ствол и болтающиеся шарики-яички. - И это всё мы делали торопливо, стараясь попасть в такт друг другу и прерываясь лишь затем, чтобы перехватить глоточек воздуха. В такой интимной обстановке я и заметить-то не успел, как сам стал глубоко и охотно заглатывать член Стасика! Не смущаясь, я отсасывал его красивенький свеженький елдак - весь, от крупных блестящих яиц и до потрясающе прекрасной шляпки-головки, напоминающей спелый и крепкий плод каштана! Стасик ускорил темп своих восхитительных движений, раскачиваясь подо мной своим хрупким телом и упираясь всей промежностью в мой придавленный нос. Он причмокивал и постанывал, то и дело сопя, с какими-то внутренними придыханиями, волновался сам и одновременно возбуждал меня всё сильнее и быстрей... Едва у меня мелькнуло в голове, что я уже "на подходе", да и юный партнёр - тоже, кажется, висит "над пропастью во ржи" и вот-вот готов кончить, - как тут же во рту что-то брызнуло приятной струйкой. Тягучая пелена его спермы мгновенно заполонила всё пространство, но продолжала мерно выливаться быстрыми и торопливыми толчками... Я отвернулся немного, перехватив рукой этот струящийся "шланг" и стараясь как можно быстрее проглотить подаренный им нектарный напиток - сказочно вкусный, тёплый, наполненный юношескими соками... А Стасик затих и весь обмяк, расслабился и замер, отодвинувшись в сторону, на самый край нашего скромного ложа... Прошло несколько томительных минут, пока он, беззвучно бормоча что-то себе под нос и оставаясь при этом абсолютно недвижим, приходил в нормальное состояние. Я ничего не мог понять, но терпеливо ждал продолжения: ужасно хотелось и самому побыстрее кончить, получив такую же долю сексуального удовольствия!.. Отдышавшись, Стасик как ни в чём не бывало принялся за своё прерванное занятие. Он лизал, целуя, мой хуй - с упоением, так проворно и так приятно, что я не смог продержаться долго: кончил бурно, со всхлипами и стонами. Такого замечательного кайфа, как сейчас, на этом скрипучем топчане, я, признаться откровенно, не испытывал уже давненько... И опять всё закружилось перед глазами, словно в неистовом хороводе; поплыло, растворяясь в тёплой полутьме сарая, проваливаясь в глубины неизвестности... Мы долго пролежали в этой жуткой тишине, утомлённые и радостные, крепко обнимая друг друга. А потом, отдохнувши, опять продолжили ласки - только теперь, правда, более спокойно и равномерно, "со вкусом", негромко переговариваясь о чём-то приятном и сокровенном... К моему немалому удивлению, не прошло и десяти-пятнадцати минут, как елдачок у Стасика опять бойко вскочил, будто до этого между нами и не было ровным счётом ничего! Стас повернулся ко мне лицом и, чуть приподнявшись на локте, осторожно предложил: - А давай сейчас попробуем всё по-другому сделать, а, Валерка? - Как это "по-другому?" - не понял я вопроса. Мило улыбнувшись, он не стал ничего объяснять - только взял мои руки и вложил в них свой стоячий "инструмент": дескать, пощекоти его, обласкай и поиграй! А сам медленно, полусидя начал опускаться на меня, двигаясь в направлении моего взметнувшегося "ствола" и рукой помогая ему войти в очко. Стасик ёрзал на нём - то приседая, то вставая, раздвинув обеими руками как можно шире свою промежность. И по его лицу было заметно, что "процесс" этот ему безумно нравится, доводит до полного изнеможения. Я только замирал от новых ощущений, не переставая быстрее оттягивать торчащую у моего пупка его симпатичную "штуковину"... ... Мы оба так бешено трудились в ускоренном темпе, что совершенно обезумели от удовольствия, приятного и неповторимого. Чем глубже Стасик садился на меня, то есть на моё "боевое орудие", тем стремительней и яростней я двигал рукой, из последних сил сжимая его "поршень". Туда - сюда, туда - сюда, вверх - вниз, вверх - вниз... Радость разливалась толчками, а взаимное напряжение достигло предела как-то уж слишком быстро в этот раз: мы кончили одновременно, в последнюю долю секунды почувствовав извержение бурного потока... Пришлось одной рукой удерживать Стасика, не давая ему приподняться; другую я крепко сжимал в кулаке - и из пунцовой головки его "шланга" брызнула липкая струйка полупрозрачной спермы. Первой капелькой она робко шлёпнулась мне на грудь, а следующий сильный толчок-выстрел долетел почти до самого подбородка... Когда мы, опомнившись, вскочили с топчана, на ходу натягивая разбросанную амуницию, и посмотрели на часы, времени оставалось в обрез: давно уже надо было бежать во все лопатки, если мы не хотим остаться без обеда! Пока добирались знакомой тропинкой, петляющей между складскими строениями, Стасик не умолкал ни на секунду - стрекотал как кузнечик, будто его опять незаметно кто-то подменил. Или наша сексуальная игра сделала его таким говорливым? Мне, разумеется, понравилось всё, что было в полутёмном сарайчике; причём, я особо выделил для себя немаловажный нюанс: Стас - далеко не новичок в подобных "забавах" (это только сперва казалось, что он тих и скромен, застенчив и молчалив)! Все его действия - и ночью, и сейчас на топчане - выдавали с головой опытность, напористость и деловой подход к подобным "играм". "Хоть и молод он ещё, - подумал я, - а как прыток, смел и ловок! Ай да Стасик, ай да молодчина! Что-то из него будет к концу службы?"... Факт нашего долгого отсутствия (на такой совместной работе, где и одному-то нужно не более часа!) не ускользнул от пристального внимания сослуживцев, и они стали незлобно подтрунивать: дескать, чего это мы там так долго провозились? Наверняка всю башню в три слоя покрыть успели! А сержант Шостак, известный своим непрошибаемым авторитетом, заявил невозмутимо: "Они там и всю траву рядом с башней на хуй покрасили!.." Но мы со Стасом старались не реагировать на эти приколы и подъёбки. Лишь украдкой понимающе перемигивались, сохраняя полную непроницаемость на лицах... И с тех пор Стас не отходил от меня ни на шаг - нас только иногда разлучали наряды по кухне, в казарме и на КПП, несение караульной службы (я, как готовящийся к дембелю "дедушка", в этих нарядах не был задействован). Он радовался мне - как ребёнок, заполучивший любимую игрушку в бессрочное пользование. Я же никак не хотел поверить в то, что всего через каких-то четыре месяца нам предстоит расставаться - и, вероятно, уже навсегда... Я Р О С Л А В ... Моя армейская служба подходила к концу, но это обстоятельство, с немалым восторгом ожидаемое каждым, кто собирается на дембель, отнюдь не радовало меня. После знакомства со Стасиком во мне нарастало смутное ощущение тревоги. Волновал один-единственный вопрос: что же будет с ним, моим непревзойденным партнёром в сексе, когда мы расстанемся? И уже не раз я пытался откровенно поговорить с ним об этом щекотливом моменте, даже предлагал найти достойную замену себе: ведь не так-то легко встретить в нашем подразделении парня, который будет добрым помощником и настоящим другом, не предаст в трудную минуту и не бросит в беде! А главное - не окажется из категории тех, кто ищет в сексе только собственную выгоду или готов удовлетворить желания любого первого встречного... Стасик только отмахивался - мол, твоя-то какая забота? Не дрейфь, Валерка: вот я же с тобой "наощупь" познакомился, без всякой посторонней помощи? - значит, и с другим как-нибудь да сумею найти нужный контакт! Тем временем я всё-таки присмотрел одного "молодого бойца" из второго взвода - в казарме мы были почти соседями с ним. Да и в поведении его порой заметны были какие-то "странности". Парень этот - Ярослав - светлый и рослый белорус, молодцевато-подтянутый и молчаливо улыбающийся, не выпускал нас со Стасом из виду и всегда, как бы ненароком, оказывался вблизи, когда никого другого не было вокруг, - словно желал я что-то сказать нам, но так, чтобы этого не слышал больше никто из сослуживцев. Мы же, занятые только друг другом, не очень-то замечали его "преследования", таинственные полунамёки и настойчивые взгляды - покуда я случайно не обратил внимания на этого "шпиона" Славку (так я стал называть его про себя). Тогда и решил идти ва-банк: эх, была - не была!.. Как-то раз, выходя из курилки, где после обеда толкалось много молодых (в их числе был и Ярослав), я, одним глазом хитро подмигнув ему и отозвав кивком в сторону, предложил зайти завтра утром на башню - просто оказать добровольную помощь: мол, вдвоём нам никак не управиться до срока. Только с одним условием: не филонить! "А не то, - добавил я как можно строже, - мы враз другого себе в помощники найдём: на такую непыльную работу любой согласится"... На немой вопрос Ярослава: а как же уладить это с командиром отделения Шостаком? - я, не сморгнувши, твёрдо пообещал: с ним обо всём я договорюсь сам - было б только твоё согласие и желание, Ярослав! С еле скрываемым удовольствием он принял моё предложение, не заставив себя долго упрашивать. (А чего мне стоило "уговорить" вечно хмурого сержанта Шостака - такого же, кстати, "дедушку", как и я - и объяснить ему необходимость второго помощника - думаю, излишне расшифровывать: запершись после отбоя в каптёрке, мы весело распили с ним бутылочку "Русской" - и вскоре он был готов "подарить" мне не только одного бойца, но и всё своё отделение впридачу: "Валька!! Тебе нужен помощник, бля? Хочешь - бери любого бойца, только не забудь вернуть потом в целости и сохранности - он ещё и Родине послужить должон!.." Ярослав ли тот боец или кто другой - не всё ли равно?). И когда на следующий день на тропинке, ведущей к башне, появился этот стройный, крепко сложенный белорусский боец, уверенно направляющийся в нашу сторону, мы со Стасом переглянулись. И тут, разумеется, от нашего внимания не могло ускользнуть, что лицо Ярослава светилось счастливой улыбкой - словно начищенная перед увольнением бляха новобранца! Впрочем, кому-то надо было и работу начинать - и так уж мы профилонили сколько времени, ничем не утруждая себя (кроме секса, естественно!), а по нашим загорелым спинам и торсам (молчу о тех укромных местах под трусами, которые у всех воинов девственно чисты и белоснежны, а у нас со Стасиком так же сильно обгорели, как и остальные части) вообще можно решить, что на солнышке мы прохлаждаемся все 24 часа в сутки, дённо и нощно, и когда успеваем нести службу - вряд ли даже самому командиру полка гвардии подполковнику Баклажанову известно! Я сказал Стасу, лукаво моргнув в сторону башни: - Родное сердце, пойди-ка проветрись, а заодно и кисточкой поработай немножко! У нас тут, видишь ли, кое-какой разговорчик тет-а-тетно будет с молодым бойцом. На что он ехидненько так пропел: - "Мне сверху видно всё - ты так и знай!.." - Да ты смотри, бля, - без глупостей там, не сорвись от любопытства! Кто будет собирать потом твои хрупкие косточки? А мы по-быстрому всё решим - и сразу тебя кликнем. Замётано? Ну, иди - иди же, Пикассо, твори! Стасик, пропыхтя носом, недовольно зыркнул на Ярослава, но ничего больше не добавил - только смачно сплюнул под ноги и понуро ушёл за ведром с краской. И через пару минут, привычно вскарабкавшись на бочку, принялся старательно докрашивать левую сторону башни (что, кстати, должен был сделать ещё двое суток назад). А мы со Славкой, досмолив тем временем по сигарете, зашли в сараюху, давно уж кем-то прозванную "голубым Дунаем" (разумеется, не в честь творящихся в ней наших сексуальных оргий, а просто так, из-за свеженькой окраски стен снаружи!) и присели на том самом топчане, который от многочисленных наших со Стасиком "упражнений" почему-то совершенно перестал скрипеть. Ярослав молча придвинулся ко мне, не ожидая "ценных указаний", и затем, отводя куда-то в сторону глаза, нетерпеливо обнял меня правой рукой за талию, а левой стал поглаживать по коленке, робко продвигая руку всё выше и выше по бедру... Когда его ладонь мягко коснулась заветного бугорка под грубой, выцветшей от солнца хэбэшной материей, огненный прилив возбуждения кувырком покатился по моему телу. Пелена густого прозрачного тумана опустилась на глаза, а очертания предметов вокруг стали одним и почти неразличимым большим серым пятном. Ярослав задвигал пальцами уверенней и спокойнее, не отрывая вожделённого взора от пока ещё скрытого "объекта" его желаний, - и эти манипуляции вызвали во мне ещё более сладкие ощущения, вихрем проносясь от головы до самых пяток... Я тихо спросил Славку: мол, не хочется ли ему освободить меня от мешающей одежды, а заодно - достать и моего "боевого друга", чтобы насладиться им сполна? В ответ он добродушно, улыбнулся и, приблизив лицо, поцеловал меня в губы. Достав поспешно мой член из-под расстёгнутой ширинки, он принялся медленно дрочить его, уверенно сжимая теплой крупной шероховатой ладонью. Когда маленький ствол потеплел и надулся, превратившись в здоровенную сарделину, Славка опустился перед ним на коленки и с жадностью присосался к нему, едва успевал я переводить дух. Движения его языка и губ становились решительнее - в ответ я только беззвучно стонал от восторга и наслаждения, то и дело притягивая на себя голову партнёра, тормоша его бритую макушку... Я чувствовал, как внутри меня что-то катится с неимоверной силой - туда, вниз, где Славкин язычок вытворяет самые настоящие чудеса, играя с моим хуем - словно малыш, с восторгом облизывающий сладкого "петушка на палочке"! И вот тут-то, в самый неподходящий момент, нашу "голубую рапсодию" прервало появление Стасика: он (скорее, из ревности, чем любопытствуя) неслышно возник на пороге, сходу начав "катить волну": дескать, что означает весь этот "тет-а-тет"? Подлую измену с каким-то белобрысеньким новичком, да? Я осадил его, в корне пресекая дальнейшие упрёки и оскорбления в адрес Ярослава: - Тебе чего, подруга моя боевая? Не устраивай сцен ревности! Будешь вести себя мирно - и ты получишь моего визави в безвозмездное пользование! Поняла? - и выразительно посмотрел на "шпиона-разлучника": согласен ли он? Ярослав молча утвердительно кивнул, не выпуская изо рта засунутый по самые яйца мой уже давно готовый излиться член... ... Наши сексуальные "упражнения и тренинги" в "голубом Дунае" продолжались до глубокой осени - почти до самого моего дембеля. Мы тайком пробирались к знакомой башне (даже после того, как все малярно-покрасочные работы были благополучно окончены) - у меня, к счастью, остался в кармане запасной ключик от сараюшки, служившей для нашей троицы желанным пристанищем. Вскоре, однако, взвод расформировали, разбросав отделения по разным "стратегически-важным объектам", так что встречаться на старом удобном топчане всем вместе удавалось всё реже. Да и участившиеся дожди, с туманными холодными сумерками и непролазной осенней слякотью, никак не способствовали тому, чтобы в нас опять забурлили жаркие летние страсти... Когда мне сообщили, что завтра уезжаю домой, я, не помня себя от счастья, бросился не по кабинетам для оформления документов, а к своим "боевым подружкам" - Ярославу и Стасику... Весь вечер мы провели возле нашей башни - в "голубом Дунае", ставшем для нас самым родным и самым близким! Это было последнее свидание. А наутро, провожая меня до автобуса, стоящего на КПП, Славка и Стас не отрываясь глядели куда-то по сторонам, беззвучно глотая скупые слезы, катящиеся по лицу... Я крепко обнял их обоих - стройных и милых, близких и дорогих моему сердцу. Утёр украдкой ладонью их промокшие лица, шепнув на ухо каждому: "Я люблю тебя, мой мальчик! Мы ещё обязательно встретимся - только не грусти!" - и махнув на прощание рукой, не оглядываясь, двинулся вперёд, к воротам... ...Целый год они писали искренние нежные письма, полные очаровательных и трогательных слов, - вплоть до дембилизации, а потом, уже перед самым отъездом из части, сообщили адрес в Москве, по которому намереваются пожить вдвоём какое-то время. И через месяц я взял на работе очередной отпуск и махнул к ним, чтобы встретиться со своими армейскими собратьями - первыми в моей жизни "голубыми" секс-партнёрами. ... Приехав в Москву, я позвонил по указанному в письме Стасика телефону. Услышав в трубке мой голос, они разом просто-таки взвизгнули от восторга и удивления, потребовав немедленного приезда. Быстро объяснили, как добраться на метро самым кратчайшим путем (с двумя пересадками, правда). По дороге я успел взять в магазинчике необходимый "гостевой наборчик" (выпивку и закуску) - неудобно заявляться с пустыми руками! На станции метро, прямо на широкой платформе, меня уже встречали с распростёртыми объятьями оба - и Стасик, и Славка. Кинулись ко мне обниматься и целоваться, а проходящие пассажиры пялили на нашу троицу глаза и в недоумении удалялись. Забрав мой скромный багаж, уместившийся в одной просторной сумке-пакете, друзья подхватили меня под руки и потащили домой, по пути наперебой докладывая о последних новостях... Когда же я, переступив порог квартиры, оказался в просторном коридоре, у меня зависла челюсть от удивления: обстановочка в жилище у друзей была, по моим провинциальным понятиям, просто супер-классная! Быстро переодевшись и приняв освежающий душ, я окликнул Ярослава - не откажется ли он оказать мне такую любезность: надо бы хорошенько пропариться с дороги, а он, я знаю, мастер тереть спинку и делать оздоровительный массаж! Так не поможет ли? Он тут же примчался на зов - и в течение следующего получаса мы с ним поочередно "массажировали" друг другу разные части наших тел. Я обратил внимание, как Славка изменился за минувший год: заметно подрос, окреп и выглядел по-взрослому вполне мужественно - этаким "качком" (помнится, он и в армии отличался подтянутой выправкой и спортивной фигурой, занимаясь тяжелой атлетикой). У Стасика тем временем подоспел ужин - он закончил все свои кухонные приготовления и также присоеденился к нам (желая если не мыться, то хотя бы поплескаться с нами). Его загорелое тело оставалось всё таким же нежным и горячим, он ничуть не повзрослел за время армейской службы - был по-прежнему быстр и проворен, как метеор. И только в лице заметней стало какое-то столичное самодовольство, выражение пофигизма ко всему вокруг. Ко всему - но, разумеется, не ко мне и не к Ярославу, с которым они стали роднее братьев... Вдоволь наплескавшись, с шутками и дружескими похлопываниями мы вышли из ванной, утираясь одним большим махровым полотенцем и сразу уютно устроились в кухне. За ужином вспомнили армейские наши "подвиги" в "голубом Дунае", бесконечные малярно-штукатурные работы на объектах, наряды и всё прочее, связанное с несением службы. А потом, перейдя в комнату, уселись на широченном диване; Ярослав выключил свет - и мы стали смотреть видик, недавно появившийся у Стаса (родители на день рождения торжественно вручили). Сейчас я уже и не вспомню, как называлась та "голубая" кассета, но точно запомнил, какое неизгладимое впечатление оставила она во мне: ведь это был мой первый просмотр гей-эротики (т.е., конечно, если уж сказать откровенно, самой настоящей порнухи). Пока с замиранием сердца я следил за действиями героев фильма, мои друзья (которые наизусть знали кассету, доставшуюся им из-под полы на каком-то привокзальном рынке) не теряли времени даром: с двух сторон нежно ласкали меня, стремясь как можно точнее передать своими действиями в реальности то, что происходило там, на голубом экране телевизора. И вскоре я не выдержал стремительного полета их фантазий и умелых экспериментов над своим телом - сдался без малейшего сопротивления, влившись в их весёлую компанию, как это бывало между нами и прежде, всего лишь где-то год с небольшим назад. ... Вся ночь прошла на едином порыве, как будто мы и не расставались вовсе, а наши тела ни на минуту не забывали друг друга, верно и преданно сохраняя в себе теплоту, все запахи и вкусы армейских приятных ощущений, каждого изгиба, каждого мускула, каждой клеточки на коже лица, шеи, груди, спины, ягодиц... Уснули, утомлённые бесконечными "играми", только под утро, а затем, проспав в обнимку полдня, начали повторять всё с самого начала, добиваясь новых и новых побед в этих сексуальных "соревнованиях". Впрочем, я думаю, для каждого из "команды молодости нашей" главной была отнюдь не собственная лихая победа над соперником-партнёром, - мы выше всего ценили наше братство, взаимный путь к наслаждению, совместные поиски и открытия на тернистой тропе к счастью - если, конечно, под этим словом понимать не станцию назначения, а способ передвижения к ней...
Комментариев к сообщению: 0  Комментарий  
+ Ответ

Опции темы


Похожие темы
Тема Автор Раздел Ответов Последнее сообщение
Эротические рассказы - медикофетиш Blazer5 Гей рассказы / Gay stories 3 06.03.2012 16:17
Эротические гей-рассказы. | Erotic gay stories. News Гей рассказы / Gay stories 1207 06.12.2011 18:16
Эротические гей-рассказы 2. | Erotic gay stories 2. News Гей рассказы / Gay stories 351 20.11.2011 13:26
Эротическая поэзия. Михаил Кузьмин. Zachar Гей рассказы / Gay stories 1 15.12.2009 20:59

Текущее время: 01:41. Часовой пояс GMT +1.
Обратная связь [email protected]?s=0af04ac38e4064dea59fa221d4d8f2f9 - Форум Гей пиратов | Gay pirates forum - Вверх

Гей порно фото и видео скачать бесплатно.

ПОРНО для всех.

гей порно секс форум бесплатно. Gay porno sex forum free

Новинки видео с платных сайтов и любительское видео.

Гей форум

Здесь вы сможете гей видео скачать бесплатно. Знакомства для геев. Скачать гей фото. Художественное гей кино. Гей-пираты форум. Гей пароли бесплатно. Здесь вы можете бесплатно скачать гей фильмы, гей фотографии, гей архивы. Форум для обмена гей порно. Все бесплатно. Гей секс. Поговорим о сексе? Я парень и ты парень. Мы не пидоры, не пидорасы, не подстилки, не соски и ебаные дырки. Мы геи. Мы хотим видеть красоту мальчиков, парней и мужчин. Разумеется, при условии, что им более 18 лет. 18+ - обязательное условие. Фотографии голых парней, видео, когда они дрочат (мастурбируют), кончают или сосут - все это должны видеть только совершеннолетние. 18+ Есть фотографии или видео, так поделись им с нами! Не обязательно порно. Можно эротика или просто голое тело. Запах спермы мы сможем ощутить. ;) Секс видео и фото. Пиратское гей-видео у нас. Гей рестлинг GAY

Гей форум. Рассказы на сексуальные темы. Хотите понаблюдать за гей сексом? Милости просим к нам, на наш форум. На форуме приветствуется, если вы будете делиться видео и фотографиями друг с другом.

18+ Внимание! Данный форум содержит информацию на гомосексуальные темы, а также материалы, предназначенные для просмотра только взрослыми.

forum порно бесплатно

Скачать художественные фильмы про гомосексуалистов. Гомофобам вход воспрещен. Секс для всех желающих.